|
В Сибирь я, конечно, не попаду, но пощипать как вареную курицу меня вполне можно, и первое, что надо попробовать, — это зацепить меня за выдачу вольных. Шахтерам я, типа, много пообещал и многим. Нужно просто подать это как покушение на устои.
Сказав мне всё это, староста, как мне показалось, даже стал меньше ростом и, внезапно выронив мою бумагу, начал оседать на землю.
Оглянувшись, я увидел каких-то незнакомых мужиков, беседующих с Андреем. Их я не знал — это, по-видимому, были деревенские, принадлежавшие другим господам.
— Что стоим? — Мужики проявили редкую прыть и, мне показалось, мгновенно перехватили у меня потерявшего сознание старосту.
Я, правда, в первую минуту подумал, что он умер.
Староста пришел в себя в своей избе, куда мужики, ничего не говоря мне, отнесли его.
Я как чувствовал, что будет что-то нехорошее, и приехал на своей карете. Погода еще была не очень морозная, и я приказал утеплить старика и отнести в мою карету, решив забрать его с собой.
Пока мужики выполняли мой приказ, я спросил у подошедшего Константина Владимировича:
— Справитесь без Серафима Михайловича с фундаментом для паровой машины?
Управляющий шахты коротко глянул на меня и, опустив глаза в землю, глухо ответил:
— Если честно, не знаю. Что такое портландцемент, я знаю, и английский патент юридической силы в России не имеет, но нужны люди… — Константин Владимирович закашлялся на ветру.
Буквально ниоткуда налетел порыв ветра и бросил нам в лицо мелкую снежную пыль.
— Хорошо, давайте так решим, — я тоже отлично знаю, что такое портландцемент, но господин управляющий прав: нужны люди, которые умеют его делать и работать с ним. — Время пока терпит. Собирайте камни. Я отвезу старика к себе и попрошу местных специалистов полечить его. Думаю, через неделю все прояснится.
Заезжать в имение Анны я не стал, зная, что она ждет меня в Калуге. По дороге я решил, что ей ничего рассказывать не буду.
Староста пришел в себя, я налил ему немного коньяка, и он стал как огурчик — свежий и добренький.
— Серафим Михайлович, давай так договоримся: ты Анне Андреевне ничего не скажешь, а я постараюсь с этим разобраться.
— Хорошо, барин, как скажете.
Но я, наивный юноша, недооценил свою любимую женщину. Анна сразу же поняла, что тут дело нечистое, и я только успел сказать:
— Анечка, с нашим… — как она необычайно резко оборвала меня:
— Саша, не надо мне врать. Я вижу, что случилось что-то нехорошее. И ты поступаешь подло по отношению ко мне, но самое главное — по отношению к нашему старосте. Посмотри на него, ты своей ложью убиваешь его.
Я посмотрел на старосту и не увидел ничего убивающего его. Я уверен, он еще очень крепкий старик. А вот что Анна сейчас разрыдается, я увидел точно, на все сто.
Она, похоже, поняла, из какой оперы происшествие.
— Саша, скажи лучше сам, пожалуйста. У нас врагов достаточно, и мы можем пропустить удар.
Возможно, я поступил неправильно, рассказав Анне о случившемся, но она, выслушав меня, повеселела и неожиданно попросила у меня разрешения послушать первоисточник.
Бедный Серафим Михайлович действительно, наверное, был близок к чему-нибудь плохому, когда Анна попросила его подробно, не избегая гадких слов, особенно в ее адрес, все повторить.
Он никак не мог начать свой рассказ, и Анна решила его простимулировать.
— Серафим Михайлович, я вас очень прошу собраться и выполнить мою просьбу. Я предполагаю, чей разговор вы слышали, и ваш рассказ может подтвердить мои предположения. И горе тогда этим говорунам, я вполне могу организовать им получение ощущений на конюшне. Только, скорее всего, на моей, а не на тех, что они вам обещали.
Я, честно говоря, не сразу въехал в витиеватую фразу Анны, особенно в той части, кого она собирается выпороть на своей конюшне. |