— Ну вот, — Твайлайт Спаркл прокашлялась и стала с выражением читать, — Дружба — это не зацикливаться на работе, помня о своих друзьях. Дружба — это отдать другому свой любимый драгоценный камень. Дружба — это забыть о своих страхах ради других. Дружба — это веселиться вместе до упаду. Дружба — это смеяться вместе со всеми. Дружба — это чудесная вечеринка. Дружба — это самый большой торт на свете. Дружба — это пикник на зеленом лугу. Дружба…

Сталин нахмурился. Кажется, понятно, на какую наживку удят здешние царьки. Способ удивительно простой и, в то же время, действенный. Дружба. Как это раньше не приходило ему в голову? Товарищество, порука, защита — все это он использовал в свое время, стараясь выковать из миллионов разномастных граждан ту особую сталь, которая не прогнется под любым нажимом. Дружба!.. Вот тот опиум, которым завлекают народные массы в Эквестрии. Как это низко, как отвратительно. Они обещают пони не уважение, не пристойные условия труда, не равенство, не чувство собственной гордости. Они дают им дружбу — лакированную, как безделушка из сувенирного магазина, блестящую, подчиняющую волю.

Дружба… Сталин внутренне поежился, словно по его спине проползла ядовитая сколопендра сорока парами подкованных солдатских сапог. Коварное оружие сродни удушающим газам. Скажешь «дружба» — и на языке становится сладко, поэтому далеко не каждый в силах обнаружить опасность, притаившуюся под этим, с детства знакомым, словом.

— Дружба — это поющие птички в кронах Дикого Леса! — продолжала декламировать Твайлайт Спаркл. Голос ее, поначалу негромкий и простодушный, стал напевным, в нем появилась пугающая внутренняя вибрация, от которой у Сталина заныли корни зубов, возник ритм, усиливающийся с каждым мгновением, — Дружба — это самое красивое платье, сшитое твоей подругой. Дружба — это вылечить больного феникса. Дружба — это сверкающая радуга в небесах…

Под стройным логическим построением его мыслей зашевелился, как мышонок в подполе, страх. Он привык считать, что ничего не боится. Даже его враги, те, до которых он не успел добраться, считали его бесстрашным. Но сейчас, перед лицом сиреневой единорожки со светящимся рогом, Сталин ощутил подобие страха. Слова, льющиеся на него, были не просто словами. Проклятая капиталистическая магия. Удивительно действенная. Слова лились на него густым сиропом, в котором его собственные мысли вязли и слабели, как мухи-сладкоежки. Слова укутывали его со всех сторон теплым шерстяным одеялом. Слова баюкали его, усыпляли, в них была чарующая музыка, в них было его собственное детство — детство со вкусом молока на губах, с привольными кавказскими ветрами…

— Дружба — это танцевать на Гранд-Галопинг-Гала без оглядки! Дружба — это вкуснейший сидр. Дружба…

Пинки Пай, минуту назад беззаботно жевавшая кисейную занавеску, уже впала в транс, оглушенная голосом лучшей ученицы Принцессы Селестии. Глаза ее округлились, но голубизна из них выветрилась, оставив лишь два мутных клубящихся облачка. Ее воля была недостаточно сильна, чтобы сопротивляться. И едва ли она вообще хотела сопротивляться… Кто сопротивляется сладкому поцелую шприца с опийным раствором?…

— Дружба — это бежать бок-о-бок со своим соперником. Дружба — это твоя верная сова. Дружба…

Эти слова стали лабиринтом, в котором он вдруг запутался, и каждое слово становилось новым эфемерным слоем, в котором можно блуждать бесконечно, не отличая одной стены от другой. Сталин ощутил слабое чувство узнавания.