— Хорошо бились. Как вы говорили. Рево… революционная борьба с угнетателями, да? До последнего пони.

— До последнего пони, — сказал Сталин тихо, — До последнего снаряда. До последней капли крови.

Олкфед кивнул, словно этот ответ его удовлетворил. Попытался подкурить папиросу, но не смог — копыта были обожжены и едва шевелились. Сталин взял в рот зажигалку, не обращая внимания на полыхающую палубу, и помог ему подкурить.

— Жил ради дружбомагии, а умер ради коммунизма, — Олкфед скрипуче рассмеялся, — Вот дела… Но мы им тоже всыпали, товарищ Сталион. Как выразилась боцман Овеног, сыпанули перцу под хвост… Зацепили «Дух Эппалузы» и дали пару горячих прямых «Принцессе Каденс»…

— Кто-то из ревкома уцелел?

— Не знаю. Боцман Овеног в арсенале. Готова взорвать оставшиеся снаряды, когда… Когда станет совсем плохо. Старшина Урт пытался корректировать огонь с мостика. Наверно… Нет, не знаю. О, дьявол…

Сталин оглянулся. В самый раз, чтоб увидеть гудящий ярко-желтый хвост огромной кометы, тянущийся к дымящемуся «Пони темному». Это не было похоже на след снаряда, слишком яркий, слишком большой…

Умирающий корпус брониносца содрогнулся от титанического удара, по сравнению с которым даже попадание главным калибром крейсеров мог показаться не страшнее легкого хлопка. И это был тот удар, который переломил хребет умирающему кораблю. Под звон лопающихся переборок, исторгая из горящего чрева десятки дымных хвостов, он медленно стал снижаться.

— Это еще что за черт?

— Это «Вандерболты», усатый, — буркнул кто-то под ухом, — Соарин. Пробил корпус навылет. Ужасно круто.

Рэйнбоу Дэш выглядела так, словно побывала в аду — и вернулась обратно. Радужный хвост тлел, от него осталась едва ли половина. Грива черна от гари, глаза слезятся. И по тому, как тяжело пегаска опустилась на палубу, припав на передние ноги, Сталин понял, что этот бой и ей дался нелегко. Она выглядела, как истребитель, чудом вышедший из тяжелого многочасового сражения и едва дотянувший до аэродрома.

— Ужасно круто, — подтвердил Сталин, — Правда, товарищ Олкфед?

Старший канонир не ответил. Взглянув на него, Сталин увидел тлеющую папиросу, лежащую на палубе, возле обожженного копыта.

Председатель ревкома получил заслуженный отдых.

— Надо уходить, — сказала Рэйнбоу Дэш, отряхиваясь, — Все, конец «Пони темному». Добунтовался. Машинное отделение горит, скоро начнут рваться арсеналы. Убираемся, если хотим сохранить хвосты! Давай, шевелись!

— Надо собрать уцелевших, товарищ Рэйнбоу! Коммунисты своих не бросают.

— Даже отважная Дэринг Ду уходила от врага, когда не было шансов на победу! Нет здесь уцелевших, усатый…

Сталин не сразу понял, что переменилось в окружающем мире. Как и прежде, он состоял из смятого металла, огня и дыма. Но теперь в нем было и что-то иное. Что-то новое. Что-то странное. «Внутренний секретарь» напрягся, тоже ощущая эту перемену. Еще неявную, но определенно зловещую.

— Орудия смолкли, — вдруг сказала Рэйнбоу Дэш, вертя головой, — Слышишь? Тишина!

Теперь он и сам понял. Действительно, «Дух Эппалузы» и «Принцесса Каденс» прекратили стрельбу. И рой пегасов-торпедоносцев завис высоко над горящей палубой, отчего-то отменив следующий заход.

— Почему они не добьют нас? — спросил Сталин.

Плохо, когда противник наносит неожиданный удар. Еще хуже — когда он не наносит удара.