– Не пройти ли нам ко мне в дом? – спросил Насцимонте.

– Думаю, пора, – ответил Валентин.

Усадьба Насцимонте оказалась причудливым сооружением. Она располагалась напротив обнажившегося пласта розового гранита и напоминала некое громадное бесперое существо, присевшее передохнуть. По правде говоря, на деле оно было всего лишь шатром, но таких размеров и столь необычного вида, что Валентин сперва даже оторопел. Тридцать‑сорок высоченных столбов поддерживали огромные, взмывающие кверху крылья из туго натянутой темной ткани, что поднимались на поразительную высоту, опускались почти до самой земли, опять шли вверх под острыми углами и замыкали пространство. Казалось, что шатер можно разобрать в течение часа и перенести к другому склону; и все же он производил впечатление мощи и величественности, парадоксального сочетания постоянства и прочности с воздушностью и легкостью.

Внутри ощущение постоянства и прочности прямо‑таки бросалось в глаза, поскольку толстое ковровое покрытие темно‑зеленого цвета с вкраплениями алого, в стиле Милиморна, было пришито к нижней стороне полотна крыши и придавало ей яркость и нарядность; тяжелые стойки окольцовывал мерцающий металл, а пол устилал тонко нарезанный, искусно отполированный бледно‑фиолетовый сланец. Обстановка была незатейливой – диваны, длинные, массивные столы, несколько старомодных шкафчиков, комодов, что‑то еще, но зато все добротное и, на свой манер, величавое.

– Этот дом хоть немного напоминает тот, сожженный людьми узурпатора?

– спросил Валентин, оставшись наедине с Насцимонте.

– По конструкции все – один к одному, мой лорд. Оригинал, как вы помните, был задуман шестьсот лет тому назад самым первым и величайшим из Насцимонте. При восстановлении мы воспользовались старыми планами, не отступив от них ни на йоту. Часть мебели я истребовал от кредиторов, а остальное – копии. И плантация тоже восстановлена в том виде, в каком она была до пьяных дебошей. Восстановлена дамба, осушены поля, вновь посажены фруктовые деревья: пять лет пришлось поупираться, и вот – от опустошений той злополучной недели не осталось и следа. И все это – благодаря вам, мой лорд. Вы помогли мне подняться на ноги – и восстановили целостность всего мира…

– Молюсь, чтоб так оно и было.

– Так и будет, мой лорд.

– Ты так полагаешь, Насцимонте? Думаешь, нам уже не грозят неприятности?

– Какие неприятности? – Насцимонте легонько прикоснулся к руке Валентина и повел того к широкой террасе, с которой открывался великолепный вид на все его владения. В лучах заката и мягком отсвете желтых воздушных шаров‑светильников, привязанных к деревьям, Валентин увидел продолговатую лужайку, что спускалась к изящно обухоженным полям и садам, а за ними – безмятежный полумесяц озера Айвори, на светлой поверхности которого неясно отражались многочисленные вершины горы Эберсинул. Откуда‑то доносилась музыка, похоже, кто‑то перебирал струны; несколько голосов слились в негромкую песню, последнюю за столь праздничный день. Все здесь навевало мысли о покое и процветании. – Неужели, мой лорд, глядя на все это, вы можете поверить, что в мире существуют какие‑то неприятности?

– Я понимаю тебя, дружище. Но не все в мире можно разглядеть с твоей террасы.

– Мы живем в самом безмятежном из миров, мой лорд.

– Так оно и было много тысячелетий подряд. Но надолго ли ему хватит безмятежности?

Насцимонте ответил таким взглядом, будто впервые за весь день увидел Валентина.

– Что с вами, мой лорд?

– Я говорю мрачные вещи, Насцимонте?

– Я еще ни разу не видел вас в такой печали, мой лорд.