– Как странно, – пробормотала Карабелла. – Ты видел когда‑нибудь что‑либо подобное?

– Нет, никогда, – Валентин содрогнулся. – Знамение за знамением, Карабелла. Что все это мне предвещает?

– Пойдем, выпьем теплого вина.

– Нет. Пока нет.

И он стоял как вкопанный на палубе, напрягая зрение, чтобы различить в сгущающихся сумерках темную фигуру на фоне темного моря. Огромные крылья раз за разом вспенивали море, но вот дракон свернул их, выпрямил длинную шею, откинул назад тяжелую треугольную голову и испустил рокочущий скорбный крик, напоминающий звук туманного горна, что пробивается сквозь мглу. Потом дракон нырнул под воду и скрылся из виду.

4

Когда шли дожди, – а в это время года дожди в долине Престимион шли непрерывно, – кисловатый запах обугленных растений поднимался от сожженных полей и проникал повсюду. Когда Аксимаан Трейш в сопровождении своей дочери Хейнок, поддерживающей ее под руку, приплелась в зал муниципальных собраний в центре города, вонь настигла ее и здесь, в нескольких милях от ближайшей из переданных огню плантаций.

От запаха спасения не было. Он стоял над землей, как вода в паводок. Удушливые испарения проходили через все двери и окна, добирались до винных подвалов и портили вино в запечатанных бутылках. Ими пропитывалось мясо на столах. Никакие усилия не могли избавить от вони одежду. Смрад проникал во все поры и пачкал плоть. Аксимаан Трейш уже начинала думать, что даже душа покрывается потихоньку пятнами копоти. И когда подойдет ее время вернуться к Источнику, если ей когда‑нибудь вообще будет позволено завершить свою нескончаемую жизнь, Аксимаан Трейш не сомневалась, что стражники на мосту остановят ее и хладнокровно отправят назад презрительными словами: «Нам не нужен здесь скверный запах пожарища. Забирай свое тело, старуха, и уходи отсюда».

– Присядешь сюда, матушка? – спросила Хейнок.

– Мне все равно. Куда угодно.

– Здесь хорошие места. Тебе отсюда все будет слышно.

В зале возникла легкая суматоха: люди в ряду сдвигались потеснее, чтобы дать ей место. Сейчас все к ней относились как к выжившей из ума старухе. Конечно, она стара, чудовищно стара, она пережила времена Оссьера, она стара настолько, что помнит дни юности Лорда Тивераса; но ведь ее старость – не новость, так почему же все вдруг стали относиться к ней так снисходительно? Она не нуждалась в особом отношении. Она еще могла самостоятельно передвигаться; она видела еще достаточно хорошо; она все еще могла выйти в поле в страду и собирать стручки… и собирать… выйти в… поле… и… собирать…

Почти не спотыкаясь, немного неловко Аксимаан Трейш подошла к своему месту и села. Заслышав произнесенные шепотом приветствия, она ответила на них несколько отчужденно, потому что сейчас с трудом припоминала имена тех, кого видела. Когда люди из долины в эти дни разговаривали с ней, в их голосах всегда проскальзывало сочувствие, как будто над ее семьей витала смерть. Так оно в некотором роде и было. Но не та смерть, которой она искала, не та смерть, которая от нее отказалась, смерть, принадлежавшая ей.

Наверное, тот день никогда не наступит. Ей казалось, что она обречена вечно продолжать свой путь в мире разрухи и отчаяния, бесконечно вдыхать едкую вонь.

Она сидела тихо, глядя куда‑то невидящим взглядом.

Хейнок сказала:

– По‑моему, он такой отважный.

– Кто?

– Семпетурн.