|
Сёма злился, доставал из багажника старое платье Сагит и насухо протирал стёкла. - Балагуры, - шептал он, выкручивая мокрое платье. - Кукрыниксы хреновы! Несколько раз он просил Сагит перевести непонятную надпись, но она только смеялась и стыдила Сёму: - Опять ангелы оставили тебе весточку, а ты не можешь прочесть... Почему Кукрыниксы, Сёма тоже не мог объяснить. Да он и не задумывался над этимологией, ему просто нравилось вытирать окна собственной машины, щуриться от утренней свежести в собственном садике и шептать это длинное, курчавое слово. Он даже обучил ему попугая и тот регулярно нарушал покой субботнего ужина раскатистым щёлканьем: - Ку-кррррры-ник-сы! Ку-кррррры-ник-сы ! - Чего он хочет? - спросила в конце концов Сагит. - Сколько раз можно повторять одно и тоже? Сёма улыбнулся. - По-русски это означает - я люблю тебя. А повторять такое можно всю жизнь. Сагит провела пальцем по прутьям решетки, и они зазвенели, словно маленький колокольчик. - Какая славная, сообразительная птичка. И совсем непохожа на своего хозяина... Сомнение - вот подлинный враг любви. Горе тому, кто приоткроет для него дверь; бес упрёков и подозрений никогда не насыщается до конца. На триста шестьдесят пятый день у Сёмы прошёл насморк. Его вечный, несгибаемый тонзиллит внезапно исчез, иссушенный теплом домашнего очага. Вал запахов, не сдерживаемый фильтром соплей, обрушился на незащищённые ноздри. Мир приобрёл ещё одну координату, дополнительную степень свободы. Принюхавшись полной грудью, Сёма обнаружил, что окружающая его действительность пахнет хильбе. Горьковато-острую кашицу из перетёртых зёрен этого растения его новые родственники употребляли с необычайным рвением и упорством, словно им платили отдельно за каждый съеденный килограмм. Сама по себе кашица излучала довольно аппетитный и сравнительно безобидный запах. Расплата наступала через несколько часов: внедряясь в организм, хильбе начинало благоухать совершенно специфическим и далеко не аппетитным образом. Одежда, несмотря на многочисленные стирки, продолжала источать тончайшее зловоние, напоминающее запах давно немытого тела. Свежие простыни хрустели хильбе, чехлы в автомобиле, изменив бензину, шибали в нос так, будто под ними запрятали носки целой футбольной команды. К ужасу и позору, выяснилось, что французские духи и дезодоранты Сагит пасуют перед тайманской заразой. В густой глубине "Черной магии", почти у самой подложки запаха, таилась непрошенная добавка. Последний глоток вдоха начисто вытеснял первоначальный аромат, подобно тому, как крошечный хрусталик иода закрашивает стакан чистой воды. С хильбе Сёма расправился без всякой жалости; готовую кашицу вылил на помойку, а сухие зерна спустил в унитаз. Стойкость характера обошлась ему довольно дорого зерна разбухли и накрепко закупорили канализацию. Запах в доме стоял такой, что по сравнению с ним благоухание хильбе казалось изысканным ароматом. Трубы прочистили, слупив за это ощутимую сумму и, когда фимиам фекалий окончательно выветрился, хильбе вернулось на своё место. Наверное, оно угнездилось в теле Сагит уже на генетическом уровне, осело в порах старых деревьев, пропитало стены. "Даже если сжечь дом, - думал Сёма, - выкорчевать сад и перепахать землю, то всё равно розы, посаженные на этом месте, будут пахнуть плохо выстиранными трусами".
Бесконечное распивание кофе отравляло его существование не меньше, чем хильбе. Кофе варили по любому поводу: обжигающе горячий, крепкий, с кардамоном. Первое время Сёма пил наравне со всеми, но скоро почувствовал, что поры его тела закупорены хрусткими коричневыми крупинками. В Калараше Сёма употреблял исключительно чай. Горячая душистая влага распаривала кожу, выгоняя вместе с потом раздражение и обиды. Чай успокаивал, очищал, а от кофе Сёма становился нервным и озабоченным. Впрочем, оставаться спокойным в присутствии братьев Сагит можно было лишь после полной резекции нервной системы. Разговаривали братья только криком; любой завалящий вопрос обсуждался на пределе возможностей голосовых связок. |
