— А где это ты развлекался с осколками хрусталя?

И Колин с неохотой признался в совершеннейшей чепухе: он разбил бокал в баре и тайком спрятал под стол осколки.

Глава 8

Дело против Роджера Шерингэма

— Принимаю твое объяснение, — рассудительно изрек Роджер, облокотясь на парапет, ограждающий крышу.

— Надо же, чертяка! Как мило с твоей стороны!

— Не горячись. Все дело в том, по-моему, что людей до сих пор продолжают вздергивать на виселицу лишь по той простой причине, что их объяснения не принимаются. Причем очень многих людей, Колин.

— Так ты вытащил меня на холодину только ради тою, чтобы сообщить это?

— Можем пойти в зимний сад, если хочешь, — великодушно предложил Роджер.

— Хочу. В моем возрасте уже начинаешь ценить комфорт. — Колин Николсон был пожилым и разочарованным мужчиной двадцати восьми лет.

Они спустились по ступенькам в зимний сад, включили там свет и увидели два кресла.

— Ну, выкладывай, Роджер, до чего додумался? — спросил Колин, как только оба уселись.

— А почему ты решил, что я до чего-то додумался?

— По всем признакам. Ты как старый боевой конь, учуявший порох. Неужели ты да не попробуешь раздуть из этой истории что-нибудь серьезное?

— Я как раз думал, — кротко заметил Роджер, — что она и без того весьма серьезная.

— Ха! — Колин издал чисто шотландское восклицание, очень выразительное во всех смыслах, как бы его ни интерпретировали.

Роджер задумал небольшой эксперимент.

— Да нет, конечно. Я просто задумался, от каких же пустяков зависят все подобные дела. Одной-единственной улики достаточно, чтобы очевидный суицид превратился в убийство, несчастный случай — в самоубийство и так далее. Ты изучал криминалистику, Колин, — ну-ка попробуй найди эту роковую улику.

— Роковую для самоубийцы?

— Да.

Колин подумал.

— Что она весь вечер напролет толковала про то, что хочет покончить с собой?

— Нет-нет-нет. Это из другой оперы, это скорее доказательство, а я говорю о чисто материальной улике.

Колин глубоко задумался.

— Нет, разрази меня бог — не знаю.

— Значит, так. Все априори принимают версию, что это суицид. Почему? Нет, я сам скажу. Поскольку есть улика, действительно подтверждающая, что это и в самом деле было самоубийство. Но улика эта, по всей вероятности, никем не осознана. Все ее видели и все поняли, и только в силу ее присутствия в общей картине произошедшего все и восприняли произошедшее как самоубийство. Но, как и ты, никто не сможет ее назвать. Может, попробуешь, Колин? Вещь-то совершенно очевидная!

— Ты имеешь в виду отсутствие каких-либо признаков насилия?

— Нет, хотя и это тоже имеет значение, — уступил Роджер.

— А что же тогда?

— Ну как же — кресло под виселицей! Помнишь — кресло, упавшее набок?

— Да.

— Так вот, присутствие этого самого кресла доказывает, что не ее сунули головой в петлю, а что она сама, по своей воле это сделала. Так ведь?

— Да, понимаю. Очень интересно, Роджер. Да, это в самом деле важная улика.

Роджер, кивнув, закурил.

Эксперимент прошел успешно. Если человеку кажется, что нечто непременно должно существовать, то его сознание до такой степени готово принять это существование, что само сконструирует и запечатлит в памяти подробный образ того, чего на самом деле никогда и не было.