– Значит, вас отпустили, мистер Маринео?

– Им пришлось признать то, что я невиновен. Нисколько не сомневаюсь, что ваше вмешательство во многом повлияло на решение комиссара Прицци…

– Готов разделить ваше мнение.

– … и хотел бы поблагодарить вас за это.

Генри легко махнул рукой.

– Да, да, мистер Рэдсток! Я хотел бы, чтобы вы знали, как я вам благодарен за вашу смелость и находчивость… Конечно же, если вам двадцать пять лет тому назад удалось найти достойный выход из куда более трудной ситуации, то моя история показалась вам совершенно простой!

– Для меня имеет значение не это, молодой человек, а восстановление справедливости. Хочу быть с вами откровенным до конца. Я приехал сюда, не испытывая никакого чувства любви ни к вашей стране, ни к ее обитателям. Признаюсь, что с тех пор, как мы живем в "Ла Каза Гранде", мое мнение и мнение моей жены несколько изменилось к лучшему. Даже вы сами, мой мальчик, предстали передо мной в новом свете и кажетесь мне намного симпатичнее.

– Блатодарю вас, сэр!

– Итак, вы желаете взять в жены нашу дочь Сьюзэн?

– Для меня это самое большое желание.

– А что об этом думают ваши родители?

– Моя мать согласна.

– Таким образом, вас ничто не удерживает в Италии?

– Ничто.

– И для вас не существует никаких препятствий переехать жить к нам?

– Никаких.

– А как вы думаете, сможете ли вы жить в Англии?

– Повсюду, где будет Сьюзэн, мне будет хорошо.

Люси незаметно обронила несколько слезинок. То были слезы восторга и сожаления одновременно: она не могла припомнить, чтобы ей приходилось слышать такие же слова от Генри, когда он просил ее руки.

– А вы, Сьюзэн, согласны ли вы выйти замуж за этого парня?

– О да, дедди!

Рэдсток обернулся к жене.

– Ну, дорогая, как вы считаете, что мы должны решить?

– Это решать только вам одному, Генри.

Все они находились в состоянии полного счастья, как вдруг дверь в комнату резко распахнулась перед разъяренным Людовико, которого Альбертина пыталась удержать за полы пиджака, тогда как дон Паскуале испуганно кричал за ее спиной, словно курица, напуганная появлением сокола. Несмотря на врожденное спокойствие, Генри был поначалу этим ошарашен, но потом все же довольно быстро пришел в себя и спросил:

– А вам, повар, что здесь угодно?

С одной стороны, Людовико не понимал английского, а с другой, он видел перед собой только одного Фортунато.

– Ма ке! Так вот ты где! Никогда бы не мог подумать! И ты еще смеешь ходить там, где пролитая тобою кровь взывает к мести!

Вмешался Рэдсток.

– Выйдите отсюда, человек с кухни, иначе я вышвырну вас вон!

Пампарато грубо оттолкнул его в сторону и проревел:

– Молись, если ты веришь в Бога, Фортунато, сейчас я тебя убью!

Директор взмолился перед шеф-поваром:

– Подумайте о престиже нашего заведения, Пампарато!

– Это бойня, а не заведение!

Генри снял пиджак и хлопнул Людовико по плечу. Тот обернулся и увидел перед собой пожилого англичанина, принявшего боксерскую стойку согласно правилам, разработанным еще лордом Квинсберри. Удивленный итальянец спросил:

– А этому что еще надо?

Сьюзэн ответила за отца:

– Отдубасить вас!

– Отдубасить? Меня?

Пампарато рассмеялся с таким презрением, что Рэдстоку стало понятно, что, как и тогда, в Дюнкерке, ему придется сражаться за честь Англии, и прямым левым он угодил прямо в нос шеф-повару, который тут же, презирая все правила благородного искусства боя, набросился на несчастного и стал его колотить руками и ногами.