— Счета? — Джереми вернул птицу на место и взял заводную лошадку. — Ты же не платишь дяде Эдварду и тете Пиджин за проживание!

— Нет, однако я снимаю маленькую студию в Челси, чтобы твой дом не пропах скипидаром. Потом, надо покупать холсты, подрамники, не говоря уже о красках, оплачивать проезд моих натурщиков… И еду, если я не успеваю вернуться сюда вовремя… Ну и, разумеется, есть Хилл…

Джереми, начавший заводить лошадку, уставился на нее с таким видом, словно она сообщила ему, что обожает нищенствовать.

— Чего ради ты платишь за это сама? Только не говори, что сэр Артур назначил тебе мизерное содержание. Наверняка матушка завещала тебе какие-нибудь деньги…

Проклятие! Она снова покраснела до ушей и, опустив глаза на своего песика, небрежно-холодновато ответила:

— Папа не одобряет моего занятия живописью. Единственные деньги у меня те, что я заработала за последние месяцы. Поэтому я так долго подыскиваю себе квартиру. Твои дядя с тетей предложили мне, пока они в городе, пользоваться этим домом.

Не успела она договорить, как Джереми вскочил с кресла и забегал по комнате.

— Черт побери! — воскликнул он так громко, что обвисшие собачьи уши встали торчком. — Неужели старик Герберт ничего не дает тебе?

— Не надо так удивляться. Я вполне могу себя содержать. В общем, непременно смогу, после выставки…

— Выставки? — Герцог поставил лошадку на столик, и она зашагала, издавая раздражающее жужжание. — Что за выставка?

— Выставка картин, — устало пояснила Мэгги. — То есть работ, написанных мной к настоящему времени… Я имею в виду еще не проданных. Она состоится в субботу. Чем больше я получу заказов, тем больше… Джереми, смотри, чтобы она не упала, а то разобьется, и у меня нет денег на новую…

Тот быстро подхватил игрушку, оказавшуюся уже на краю столика.

— Поверить не могу. — Он покачал головой. — Герберт перестал давать тебе деньги, поскольку не одобряет твоей живописи! Скряга.

Теперь ему стало понятно, что за слезами Мэгги по поводу смерти матери было нечто большее, чем горечь утраты. С леди Герберт умерла последняя надежда на родительскую поддержку единственного занятия, к которому у нее лежала душа и которое хорошо получалось.

— А как твои сестры? Они уже повыходили замуж, и, если не ошибаюсь, удачно. Почему ты не попросишь у них поддержки? Хотя бы временно.

— Господи, — тихонько вздохнула Мэгги. — У тебя все так просто… Я не хочу ничего выпрашивать. Тем более что все они согласны с папой.

Как она ни старалась, однако не могла скрыть легкой горечи. Осуждение сестер ранило ее больнее всего. Одно дело сносить разочарование отца, и совсем другое, когда тобой недовольны пятеро сестер, особенно старшая, мнение которой безоговорочно поддерживают остальные. Анна никогда не одобряла ни поступков, ни решений Мэгги, будь то ее отношения с герцогом Ролингзом или отъезд в парижскую Школу искусств, а после смерти матери ее нетерпимость к младшей сестре стала воинствующей. Анна не могла простить, что та предпочла живопись материнству, единственно достойному, по ее мнению, призванию женщины.

Мэгги, кажется, понимала, отчего сестра так бурно к этому относилась. У Анны, самой слабенькой из сестер Герберт, недавно случился выкидыш, третий за десять лет замужества, поэтому четверо ее детей были ей особенно дороги, а потери лишь укрепляли в убеждении, что материнство — святая обязанность каждой женщины.