В сентябре нехитрые ноготки и бархотки на школьной клумбе кажутся изысканными. Шестаков мечется между своей и Колькиной школами. Уже познакомился с Валентином. Второй Колька. Уши немного попроще, остальное соответствует. Хочешь взять его на буксир? бери. Да нет, Николай уже взял. На первоклассников смотрит издали, боится подойти. Боится не узнать. В школьном буфете вроде бы приметил со спины, но окликнуть не решился. Окликнула учительница: Федя, ешь. И спина зашевелилась над тарелкой. Всё. Перехожу в эту школу. Вечный летун Юрий Шестаков. Вечно прощающий Евгений Комонов. Правильный, тридцатилетний. Опять ведет уроки математики в привокзальной школе. Посетил Шестакова на новом месте. Из сердечной деликатности сказал, что Федя на него здорово похож.

У нас сдвиги по всем фронтам: Мария пригласила Лиду с Валькой на обед. Алена старалась готовила. Николай привез за две ездки «своих» оттуда сюда. Чистенькие, робеющие. Сели в саду, под яблоней-антоновкой. Стоял подарочный октябрь – пока только начало – с финифтяной лазурью над головой. Шестаков искоса поглядывал на Лиду. Да, он ее тоже полюбил бы. Из чувства упрямой справедливости, каковое перенял от него, Шестакова, его истинный, бесспорный сын Колька. Всех, всех обделенных. Если нельзя всех, то хотя бы одну, типичную. Эта была типичная, образцовая. Кого и любить, как не ее. Было две темы разговора: больница и школа. Земские разговоры. Шестаков никогда не вспоминал о кафедре большого вуза, куда попал в девяностом, под занавес, после аспирантуры, и откуда вскоре вылетел как пробка: пришли валом из тонущих почтовых ящиков. Пришли крепко держащиеся друг за друга, вытесняющие любое инородное тело. Никогда не вспоминал их бесед, их интересов. Не заразился, не успел. Или имел иммунитет. В общем, официальное знакомство и фактическое слияние семей состоялось. Теперь их было восемь душ: Мария с Шестаковым, Николай со своим обозом, да трое Комоновых (идеальных по всем статьям). И где-то там вблизи одной из обсуждавшихся школ, по всей видимости, проживал девятый: Федя. Негласный член семьи (не мафиозной), коего видели все четверо мужчин (Юрь Федорыч, Евгень Василич, Николай, Валентип) и не видали женщины (Мария, Лида, Алена и Соня).

Хорошо сидим. Отобедали, чаевничаем. Целый самовар выпили, поставили еще. Положили мяты, тут же сорванной, в фарфоровый чайник с золотыми розами. Валентин съел всё крыжовенное варенье, предпочтя его даже клубничному. Подложили еще. Аленины яблочные пироги смели сразу, теперь доедали открытые ватрушки. Аленино круглое белое.лицо, обрамленное косами, само походило на большую ватрушку. Лида еле притрагивалась к угощенью: принуды мало было. Уж потом Мария догадалась, стала предлагать по три-четыре раза. Шестаков любовался Марией и Лидой – выглядели как сестры. Некрасивые для тех, у кого нет фантазии. Царевны-лягушки, не для всякого сбрасывающие свои лягушачьи шкурки. Главное – не сжечь их, эти шкурки. Пусть скрывают свою неописанную красоту от непосвященного.

Досидели до темноты. Зажгли лампу над столом, укрыли спины одеялами – каждой скамье по одеялу. Кто-то шел на огонек. Мальчик лет семнадцати, в джинсах, стриженный ежиком. Алиса! Подвинулись, дали место. Села, устало опустила руки. Не все ее знали. Шестаков с Колькой – те вдоль и поперек. Мария с Женькой – те мельком или же издали. Остальным вообще не довелось. Ну что, Алиса? – ОНИ требуют Федю. Я знаю – вы его уже нашли. Считай, взяли под крыло. Без помощи вашей семьи (обвела широким жестом кого знала и кого не знала) мне не обойтись. (Ну что ж, долг платежом красен.) Не решила пока, что будем делать. Во всяком случае не отдавать. Продолжать прятать или пытаться доказать, что Федя не ЕГО сын? опасно. (Ночная птица вскрикнула глуховатым голосом.) Так или иначе, надо срочно переписать всю мою недвижимость на кого-то, кто заведомо уцелеет. Мария, ты возьмешь? (Уж Алиса-то Марию «опусти глаза» в московской школе разглядела во всех деталях.