— И писателей в Америке не уважают?

— Писателей не существует. Писатель в Штатах — последний человек. Тем более если у него скромный доход, он просто ноль.

— А Апдайк?

— На Апдайка работает отлаженная машина Нью-Йоркских издательств. Его постоянно печатают. Но даже он и ему подобные жалуются, что тиражи катастрофически падают, что они уже почти не могут заработать себе на жизнь. Пером зарабатывают на жизнь лишь единицы. Ну, не считая, конечно, бросовую литературу, авторов бестселлеров, комиксов… Кстати, надо отдать должное Апдайку, в свое время он работал над словом, был блестящим стилистом. А сейчас скатился в какую-то серость, описывает гаражи, автомобили, явно хочет потрафить публике…

— Как Артур Хейли?

— У него не так, у него есть поддержка. Иностранный нобелевский лауреат — это максимум тридцать пять тысяч экземпляров прозы. И все… Максимум.

— А Зингер?

— Думаю, что тысяч тридцать, и это только в Нью-Йорке, в очень небольшой части Нью-Йорка. Зингера никто не знает. Давайте поедем и спросим у любого человека в Америке, кто такой Зингер. Вот увидите, они скорее вспомнят того Зингера, кто делал швейные машины. Зингера не существует. Набокова давно забыли. Америка блестяще умеет забывать… Набоков разбогател только за счет «Лолиты». За счет ее экранизаций… Обратите внимание, как стремительно он уехал в Швейцарию.

— Набоков из Штатов уехал в Швейцарию, Одоевцева из Парижа в Ленинград. Некоторые сегодня рискуют возвратиться назад, кто на время, а кто и навсегда.

— Думаю, что пока никто сюда не хочет ехать. Одоевцева приехала умирать… Я приехал сюда, потому что не был здесь четырнадцать лет. Мне страшно хотелось в Россию.

Здесь мне ничего не надо, но читатель мой — здесь. В любом случае я понимаю, даже если меня здесь ничего не будет устраивать или я кого-то не буду устраивать, все равно читателей у меня здесь будет больше, чем во всей Америке. Во всяком случае, в течение моей жизни Америка не переродится. Она существует как индустриальное, сильно развитое государство, но меня это абсолютно не колышет… Эта страна многих не признает. В том числе и меня. И поскольку нет интереса к русской литературе, этой страны для меня тоже нет. Нет отклика и нет отзыва, это совершенно естественно. Я противопоставляю себя стране? Пусть! Я бросаю ей вызов, она этого даже не заметит, она не заметит ничего.

Эта страна не замечает ничего, она живет в своем измерении, на своем ограниченном острове… И психология у нее островитянская…

— Мы, русские, ориентированы на Европу… Мы все эллины — так, кажется, сказал Мандельштам, — обезличенная Россия…

— Что значит обезличенная Россия?

— А. то и значит, что все те же временщики так же на острове и живут, ничего не видят, ничего не слышат.

— Я же о народе говорю, народ-то в России существует. Временщики не имеют отношения к народу. А Европа? Что ж, мы сами Европа, причем огромная, значительная, красивая, сильная, и самая питающая часть Европы — это мы, Россия. Она питает мир. Россия грандиозна абсолютно, это можно увидеть и понять, только уехав.

— А Гершвин, одесский еврей, гений, он-то популярен на Западе?

— Гершвин не нужен, джаз никому не нужен, джаз кончился, его можно услышать только по специальной радиопрограмме. Ну почему, скажите, об этом не говорят, не пишут? В Америке прошла колоссальная культурная революция… в пользу отсутствия культуры. Никто не знает, кто такой Хемингуэй, Фолкнер… И пусть Василий Аксенов напишет обратное. А сколько американцев слышали или тем более читали Солженицына, самого известного русского писателя?! У меня был зубной врач, интеллигент вроде бы.