- Вот как. Что ж, спасибо, нужно будет попробовать. Да, а что касается менталиста, есть у меня кое-какие соображения по словесному портрету, вами предоставленному, так что подготовлю материалы, и завтра к вам зайду. Вам в какое время удобнее?

   - Я весь день свободен и никуда отсюда не уйду, - я не удержался от улыбки. - Даже если бы хотел, я просто физически на это не способен.

   - Ах да, простите, - он тоже улыбнулся. - Замотался уже. Но очную ставку провести всё-таки хотелось бы.

   - Я с удовольствием, - вздохнул я. - Но, наверное, не раньше, чем через несколько дней; когда голова хоть чуть-чуть пройдёт, а то я даже сидеть толком не могу. Да и то вам ещё с Явленой Лихеевной договориться придётся, чтобы меня отпустили.

   - Пожалуй, это действительно сложно, она дама серьёзная, - согласился Чернобор Савельич. - Ну, ладно. Не буду вас сегодня больше утомлять, выздоравливайте.

   Как же мне хотелось последовать его совету и выздороветь как можно скорее! Скука была смертная; поговорить не с кем, книжки мне тоже не давали.

   Где-то через неделю я уже достаточно оправился, чтобы самостоятельно вставать с кровати (почему меня до сих пор не перевели в общую палату - непонятно), а ещё через пару дней меня позвали на очную ставку.

   Понятия не имею, каким образом следователь уговаривал целительницу отпустить чуть живого больного на другой конец города, но у него это получилось. Для такого случая выделили самоходку "Скорой помощи" (толстый и шустрый жук на шести ногах с очень плавным ходом) и сопровождение в лице фельдшера. Дюжий детина лет двадцати в белом халате, с густым белобрысым чубом, носом картошкой и обезоруживающей белозубой улыбкой сопровождал меня от самой палаты, на всякий случай придерживая за локоть: я ещё не до конца освоился с костылём, и без посторонней помощи имел шансы загреметь не только на лестнице, но и на ровном месте.

   - Да не кисни ты, командир, - заговорил он, когда мы остановились передохнуть на лестничной площадке. - Я вон тоже два года назад чуть не помер, полгода в госпитале валялся, и, как видишь, живой, - он широко развёл руками. - Даже прижился тут у них. Понравилось мне - и дело нужное делаешь, и с людьми общаешься.

   - А что на фронт не вернулся?

   - Да ну, что я там не видел? По ранению сразу комиссовали, да я и спорить не стал. Там без меня бойцов довольно, а тут вечно рук не хватало. Вот, веришь, жалко было до слёз! Девчонки ж в основном; мужик-то такого бугая, как я, не всякий перевернёт. Ну, я, когда ещё валялся и не знал, помру, али всё-таки выкарабкаюсь, зарок себе дал: вылечусь, так тут и останусь. И подлатали, как новенький стал. На фельдшера вот уже выучился, подумываю на врача идти. Ничего, и ты поправишься.

   - Куда ж я денусь, - я улыбнулся. - Вариантов два - или в костёр, или выздороветь, и первый мне совсем не нравится. Я что спросить-то хотел... Ты, часом, не знаешь, как следователь Явлену Лихеевну уговорил меня отпустить? Она вроде дама суровая, принципиальная, ей сам Чернух не страшен.

   - Да не отпускала она тебя, - рассмеялся он. - Отправили её по делу в Приасск, а тут и следователь тот удачно попался. А главврачу что? Ему так-то времени не хватает ни на что, и лишь бы только отвязались с вопросами. Так что, как наша Строгая вернётся, ругать буде-ет!

   - Строгая - это у неё прозвище такое? Или фамилия?

   - Строганова её фамилия, - пояснил он. - Так что, почти сокращение. Ну, вот и пришли. Стой, погоди, давай я тебя подсажу. И на койку ложись, насидишься ещё.

   Мы погрузились в машину, и та засеменила по заметённым снегом полупустым улицам. По дороге мы с фельдшером (его звали Исавием) разговорились, так что и без того короткий путь промелькнул совершенно незаметно.