Остановившись в стороне, у помятой, но относительно целой урны, я прикурил и присел на заборчик, щурясь на солнце, глядя по сторонам и просто наслаждаясь тихим, живым городом вокруг. А потом...

   Стройная миниатюрная девушка в простом платье ниже колен в мелкий голубоватый цветочек, с наброшенным на плечи платком, брела по аллейке, уткнувшись взглядом в миниатюрную, в пядь, но толстую книжку. Лёгкий ветерок, всё ещё по-весеннему прохладный, игриво теребил коротко остриженные тёмные волосы, а на неизменно обветренных тонких губах блуждала рассеянная улыбка. Я настолько засмотрелся и растерялся, что едва не упустил её - она уже прошла мимо.

   - Веся! - окликнул я, бросая недокуренную папиросу в урну. Девушка вздрогнула и растерянно заозиралась. - Веся! - вновь позвал её я. Она наконец-то обернулась.

   При виде меня девушка вновь испуганно вздрогнула. Побледнела; книжка капризной кошкой выскочила из ослабевших рук на брусчатку. Тихо вскрикнув, Веселена прижала обе руки к губам. Так мы и стояли несколько секунд друг против друга, не решаясь ни сказать что-то, ни двинуться с места.

   - Живой! - вдруг выдохнула она, бросаясь ко мне. Я, сорвав фуражку, подхватил девушку, закружил - молча; дыхание перехватило от накрывшей с головой радости и громадного, неземного облегчения. А Веся смеялась и плакала одновременно, твердя как заклинание - "живой, живой, живой!"

   Мы долго стояли, не двигаясь с места и не зная, что говорить. Сказать было нужно столько, что невозможно было выбрать, с чего начать. Да только ли сказать! Глядели, и не могли наглядеться, крепко обнявшись - будто боялись, что это сон и какое-то наваждение, которое вот-вот кончится.

   Четыре долгих, бесконечно долгих и страшных года - ни строчки, ни весточки. Война внесла свой порядок; выгнала из домов эвакуацией, утащила далеко на запад в лагеря, щепками швыряла людей из стороны в сторону, разбивая семьи и ломая судьбы. Гоняла по передовой из конца в конец, протаскивала по тылам. Одна только несбыточная надежда - последнее письмо, неизвестно, нашедшее ли адресата. "Весной на аллее, после войны..."

   Она всегда писала чудесные стихи.

   А я все эти годы боялся даже вспомнить имя - боялся сглазить, накликать беду. Иногда только, в часы самого чёрного, самого глубокого отчаянья из памяти всплывали эти строки, и становилось теплее. Я верил, каждую секунду верил, что она выживет; я, наверное, во многом именно за это и воевал. Только всё равно боялся лишний раз вспомнить.

   - А ты совсем не изменилась, - наконец, сумел первым нарушить молчание я. - Только вот коса где-то потерялась, - я взъерошил её короткие волосы; она забавно сморщила нос, став похожей на сердитого ёжика.

   - Отрезать пришлось, когда в госпитале лежала, - с улыбкой отмахнулась она. - А ты стал старше, - карие глаза вновь повлажнели, а тонкие пальцы легко, почти невесомо коснулись моего виска. - Гораздо старше, как будто тебе не тридцать, а почти пятьдесят.

   - Честно говоря, за время пути домой с фронта я пострадал сильнее, чем за всю войну, - рассмеялся я.

   - Дурачок, - вздохнула она, через силу улыбнувшись. - Обермастер уже, а всё одно - мальчишка!

   - Пятидесятилетний мальчишка... Не знаю даже, обижаться или радоваться!

   - Глупый! И курить вот тоже начал, - Веселена недовольно наморщила курносый нос.

   - Поругать же некому было, - я пожал плечами, не выпуская девушку из объятий и чувствуя, как в груди разливается необъяснимое тепло, а всё тело переполняет невероятная лёгкость.