|
Мы развлекали читателя запонками для воротничка и грелками, он — и гораздо более забавно! — оборотнями и тиграми. У нас диалоги ведут Джоны и Мэри, у него беседуют — и вы только посмотрите, насколько это лучше! — Берти ван Тан и баронесса. Даже случайный злоумышленник в каком-нибудь из его рассказов, который у нас оказался бы Томкинсом, у него непременно получит имя Белтербет или де Ропп, а его герой, утомленный светский человек семнадцати лет, не может оказаться никем иным, как Кловисом Санграалем».
Так что неспешная беседа — позволим себе прервать монолог Милна, — которую Кловис Санграаль ведет с Берти ван Таном в интерьере турецких бань, представляется нам даже более интригующей, чем диалоги между Берти ван Таном и баронессой в гостиных или где-нибудь в укромном уголке Гайд-парка. Но несмотря на столь выразительно обрисованное Милном «несходство», Саки несомненно оказал влияние на «всех тех», среди которых оказываются и сам Милн, и Вудхауз со своими обязательными грелками, и — в наибольшей степени — незабвенный творец «Мерзкой плоти». Ивлин Во, к авторитету которого мы уже обращались, восхищенный рассказами Саки, так писал в 1946 году: «Остроумие непрерывное, почти неиссякаемое… Саки достиг невероятной изобретательности в ограничении себя самым банальным материалом в его самом банальном проявлении, избегая любых эксцентричных персонажей, которые с такой легкостью появляются у английских юмористов». Может показаться на первый взгляд, что два влиятельных писателя противоречат друг другу. Но это не так. Персонажи Саки, наделенные экзотическими именами, совершено лишены эксцентричности. Они действительно банальны, если не безлики. Они произносят нелепости, их поступки несуразны, и вся предстающая перед читателем картина граничит, кажется, с абсурдом. Но только — граничит! Нонсенс? (Саки ценил Кэрролла.) Его замысел не лишен сарказма, интонация не лишена иронии, стиль — гротеска: именно в этих пределах расположилась «литературная полутень» Саки, отчего минорное определение Во «литературной полутени» как признака полузабвения приобретает и второй смысл — жанрового определения. И в этом значении она не сгущается, она просто становится резче. В рассказе «Последнее песнопение» — та же полутень, та же размытая шкала, и действуют тот же Кловис и тот же Берти ван Тан, они и ведут себя так же, как в других рассказах. Вот только Кловис, а вместе с ним и Саки, пробуют себя еще и в стихосложении. Получается явная, узнаваемая, но… «почти» пародия на Киплинга. И весь текст рассказа — на границе этого жанра. Половина лица на портрете Саки полускрыта тенью, на лице писателя улыбка, почти саркастичная, почти насмешливая, во всяком случае, не лишенная иронии. Трудно назвать его юмористом, столь же трудно, как подобрать другое определение. Саки, заполнивший лакуну между Оскаром Уайльдом 1890-х и Ивлином Во 1920-х, юморист ли он? «…большую часть дня пролежал у себя в каюте, читая Саки», — записал Во в дневнике… Мечта? Для ее исполнения необходимо совсем немного — уютная каюта и двухтомник Саки в русском переводе…
* * * Кловис расположился в самом жарком месте турецких бань, он то застывал погруженный в глубокое раздумье, то вдруг что-то стремительно записывал авторучкой в записной книжке. — Только не прерывайте меня своим детским лепетом, — сказал он, заметив, что Берти ван Тан осторожно, словно нехотя, но явно настроившись на беседу, присаживается по соседству, — я пишу бессмертное стихотворение. Берти заинтересовался. — Могу представить, какой находкой вы оказались бы для портретистов, если бы добились известности как поэт. |
