Ранкстрайл вынул шнурок из плетеной кожи, которым был затянут его мешок, и пропустил через отверстия флейты, превращая ее в пращу. После первых же попыток он понял, что это было как раз то, что надо. Он провел остаток зимнего дня в ледяной воде, радуясь своим новым возможностям. У него было оружие. Ранкстрайлу пришлось немало попотеть, невзирая на холод, прежде чем он научился правильно направлять бросок и регулировать его силу, но к тому времени, как закат начал окрашивать золотом окрестности, он уже подбил свою первую цаплю. Сердце его преисполнилось радостью при виде окровавленных перьев, ведь это означало запах жаркого от их очага.

Снова Ранкстрайл представил себя воином, вооруженным пращой, в сражении с орками всего мира — орками, которые хотели убить Нереллу, искалечили маму и превратили отца из гордого и надежного кормильца семьи в побежденного человека, собственное существование которого зависело от браконьерства сына.

Все время, проведенное в рисовых полях, Ранкстрайл мечтал о том, как он вернет Народу Людей земли, завоеванные орками, ведь орки — это жестокие нелюди, которые убивают детей, наслаждаясь их криками и страданиями. Он решил, что будет искать этих нелюдей, сражаться с ними, преследовать до самого края земли, пока не уничтожит их всех, до последнего. Мальчик даже представил себе, как он, высокий и великолепный, в блестящей кирасе, с пращой в одной руке и с мечом в другой, презрительно окидывает взглядом своего врага, нелюдя, последнего орка, который на коленях просит его о милости, и кто знает — быть может, Ранкстрайл и помиловал бы его великодушно.

Ранкстрайл направился к Внешнему кольцу, хорошо спрятав мешок с цаплей и сотами под курткой. По дороге он обогнал новую толпу беженцев, бредших с южных равнин, где засуха и жара уничтожили урожай и сожгли леса и деревни. Во второй раз в своей жизни Ранкстрайл услышал ругательства и проклятия в адрес эльфов, которые всё могли, всё знали и, будучи непонятно по какой причине хозяевами всего мира, одни были виновны во всех напастях.

Войдя во Внешнее кольцо, Ранкстрайл наткнулся на не встречавшегося ему раньше бродягу, только что пришедшего из Далигара. Это был пучеглазый, беззубый человечек неопределенного возраста, который странно семенил ногами, подпрыгивая на каждом шагу.

— Благородные господа, проходящие по камням этой площади, вдыхающие эти пьянящие ароматы, жующие эти деликатесы, вид которых терзает меня до смерти, а запах воскрешает снова…

Ранкстрайл и не собирался останавливаться: он хотел как можно скорее прийти домой, и из всех возможных вещей его меньше всего интересовали жалобы нового попрошайки. Но краем глаза он заметил, как человечек указывал на свою одежду, цвет которой невозможно было определить из-за грязи, пота и крови, однако остатки бархата на рукавах свидетельствовали о былой роскоши.

— Взгляните, как висит на мне туника. Не похожа ли она на обвисший без ветра парус? В прошлом ее наполняла тучность моего благосостояния, теперь же она болтается на моей впалой груди…

Несмотря на необходимость поскорей добраться до дома и укрыть свою добычу от возможной проверки охранниками или егерями, Ранкстрайл остановился и прислушался. Это был пример, даже образец того, как не следовало просить милостыню. Не та публика: милостыню стоило просить в Среднем кольце или в Цитадели. Во Внешнем же кольце, где и своих попрошаек было достаточно, это считалось бестактным — помимо того, что не приносило никакой пользы. И намек на лучшее прошлое здесь, среди людей, постоянно благословлявших свое нищенское существование, дабы быстрее с ним свыкнуться, был ошибкой. Среди оборванной публики тут и там раздавались злобные смешки: сначала резкие и пронзительные, как скрип ворот, они вскоре слились воедино и перекрыли голос отчаявшегося человечка.