– А чего делать? – Удивился завхоз. – Пусть живет.

– Я не тебя спрашиваю. – Оборвал Геннадия Рыков. – Ну, Основатель, ответь! Ты скоро откидываешься. Я скоро откидываюсь. Пожил бы еще, да срок истекает. Банзаю, вон, тоже сто дней осталось. И что дальше?

Михаил Львович задумался. Он подозревал, что рано или поздно такой вопрос придется решать, но все откладывал и откладывал мысли о нем, надеясь, что все может разрешиться само.

– Давайте думать. – Предложил Грибоконь. – Есть нам здесь замена?

– Нет. – Твердо ответил завхоз.

– Смогут ли простые мужики теперь справляться с блатными?

– Простые – точно нет. А те, кто в нашем Обществе – наверняка. – Сказал Данила Сергеевич.

– Именно. – Вздохнул Шаман. – Мы уйдем. Посвящать будет некому. И все развалится.

– Здесь развалится. – Уточнил Рак. – А на воле?

– Что на воле? – Не понял Грибоконь.

– На воле ведь уже тысячи членов Общества.

– И что? – Михаил Львович уже понял, к чему ведет Рыков.

– Там, за колючкой, их тоже надо будет как-то организовать!

– Слушай, а ведь дело говоришь! – Вскричал Банзай.

– Это дело другие уже делают. – Ухмыльнулся Данила. – С воли уже несколько маляв пришло. Книпперсон, Павлов, Ладыгин пишут, что уже организовали первичные ячейки… И все у нах ништяк, кроме одного…

– Нет харизматической фигуры. Меня. – Закончил мысль Грибоконь.

– Ну, харизмы у тебя хоть отбавляй! Ты там теперь народный герой. Страдаешь за Веру, царя и отечество в советских застенках. – Рассмеялся Рыков. – Другого нет: Цели.

– И ты хочешь, чтобы я тебе ее выложил на блюдечке? – Покачал головой Михаил Львович.

– Ну, конечно, не сразу. Над этим думать надо. Но к твоему откидону неплохо бы ее уже иметь.

– Цель, цель… – Пробурчал Шаман. – У нас что? По большому счету – секта. А какая цель у любой секты? Конечно, счастье, причем не где-то как-то, а исключительно в мировом масштабе! За счет ее мирового господства! Годится такой бред?

– Шаман! Ты – гений! – Заорал Данила. Его апатия куда-то исчезла и он затопал по доскам каптерки, изображая какие-то коленца то ли из «камаринского», то ли просто из зэковского стэпа.

– И ты думаешь, они, – Грибоконь широко повел рукой, – поверят такой идиотской цели?

– Поверят! Куда им деваться!

Шаман недоверчиво покачал головой.

Но весь его скепсис испарился в день освобождения. Пройдя под изрядно намозолившим глаза плакатом «На свободу – с чистой совестью!», и получив свои вольные, пахнущие пылью и плесенью вещи, Михаил Львович переоделся и, расписавшись за деньги, справку об освобождении, паспорт, шагнул за ворота зоны.

Ему показалось, что он попал на застывший праздник. Около вахты тихохонько стояла огромная толпа. Над ней реяли чьи-то одинаковые портреты, транспаранты с корявыми надписями. Дети, сидя на родительских плечах, держали связки разноцветных воздушных шариков.

Но тишина тут же лопнула, едва кто-то опознал вышедшего Михаила Львовича.

– Это он! Давайте!

Немедленно, откуда он только взялся? духовой оркестр разродился громогласным тушем. В воздух полетели шарики, раздались взрывы хлопушек и свист петрард. Кто-то открыл стоящие на авансцене клетки, и из них валом посыпались недовольные белые голуби.