Отец уставился на нее тяжелым взглядом и начал загодя заготовленную речь.

— К этой минуте королева уже умерла — убита королем, как и ее брат вчера. Мне сказали, что Джордж принял смерть мужественно, и я не сомневаюсь, что королева тоже не дрогнула. Я не в силах был оставаться, чтобы услышать об этом самому. На суде Анна держалась великолепно. Как бы там ни было, они оба передавали свой привет тебе, Мария, а Анна также и супругу твоему. У меня где-то была записка к тебе от Анны, но при поспешном отъезде я, кажется, положил ее не туда. Должно быть, она найдется где-то в моих вещах, когда их доставят сюда. Анна велела передать, чтобы ты рассказала о ее любви — и всю правду о ее несправедливой смерти — принцессе Елизавете, когда та вырастет и сможет это правильно понять. Анна хотела, чтобы об этом побеспокоились и ты, и малышка Кэтрин.

Мария отошла от Стаффа, который стоял за креслом матери, положив руки ей на плечи, и на два шага приблизилась к отцу.

— Я исполню это как свой святой долг, отец. Анна, кроме того, передала Генри Кэри под мою опеку, хотя и оставила дополнительные средства на его образование.

— Да, об этом она мне говорила. — Больше отец ничего не сказал, но продолжал как-то странно смотреть на нее, словно на незнакомку.

— А вы, отец? — Мария осторожно протянула руку и положила пальцы на его стиснутую в кулак руку.

— Я, Мария? — Он отстранился и стал снова расхаживать по комнате. — Я потерпел поражение, полное поражение.

— Но мы с матушкой любим вас, как и прежде, отец, — решилась сказать Мария дрогнувшим голосом. — И у вас есть Гевер.

— Гевер? Любовь? Я же говорил о наших стремлениях! На освободившуюся должность лорда-хранителя печати, которую прежде занимал я, теперь назначили это злобное пресмыкающееся, Кромвеля. Предатели, кругом одни предатели! Норфолк был ее судьей, а эта сука скулящая, Джейн Рочфорд — их главным обвинителем. Неудивительно, что Джордж так и не смог полюбить ее или иметь от нее ребенка! А с какой радостью твой дорогой кузен Фрэнсис Брайан помчался к Джейн Сеймур, чтобы сообщить ей о смертном приговоре королеве! Чтобы черт забрал их всех! Крысы всегда бегут с тонущего корабля, каким бы великим или ценным ни был этот корабль. Бегут, если даже его можно было еще спасти.

— Господин мой сообщил мне, что нам не выдадут их тела для погребения, — скрипучим голосом сказала вдруг Элизабет Болейн, глядя на Марию невидящими глазами. — Страже было велено зарыть их под полом маленькой церквушки внутри Тауэра, где молятся тюремщики. Слава Богу, освященная церковь, хотя это отнюдь не место для одного из Говардов и для королевы. Как, вы сказали, называется эта церковь, милорд?

— Святого Петра в оковах, Элизабет.

— Да-да. По крайней мере, название подобающее. Я молюсь, чтобы головы погребли вместе с телами, дабы в день Страшного Суда они воскресли невиновными в очах Господа Бога.

— Быть может, и не совсем невиновными, дорогая моя, но уж не повинными в тех ужасных преступлениях, которыми королю вздумалось заклеймить их. Кингстон обещал мне позаботиться о том, что волнует вас, мадам.

— Спасибо, Томас. Для меня это немаловажно. А Елизавете не будет вреда от короля?

— Не будет, я ведь уже говорил тебе. Елизавету объявили теперь незаконной дочерью, но она дочь короля, и он это хорошо знает. Достаточно взглянуть на нее — вылитый Тюдор.

— Но кожа у нее материнская, как и глаза, и нежные тонкие руки, отец, — вставила слово Мария, и отец вновь обратил на нее внимание. Томас Болейн не желал садиться, вместо этого он тяжело облокотился на резную каминную полочку и поставил одну ногу (сапоги он так и не снял) на железную подставку для дров.