Изменить размер шрифта - +
Та же, что привела к гибели шести миллионов евреев и к бесчисленным жертвам на полях сражений и под бомбежками. Великие европейские города превратились в руины.

В 1946 году, в Нюрнберге, я сидел на скамье подсудимых со многими из тех, кто был тому виной. Геринг, Гесс, Риббентроп, фон Папен, Йодль, Редер, Дониц – когда‑то надменно гордые, теперь они стали никчемными, дряхлыми стариками. И там, сидя рядом с ними, я вспомнил предупреждение: не ездить в концлагеря, лагеря истребления. Не посещай их, говорили мне; тебе все равно не разрешат описать то, что ты увидел. Но я побывал там. В Аушвице. Предостережение оказалось правильным. Мне никто не запрещал описывать увиденное – я просто не мог этого сделать. Горы очков. Горы ботинок. Горы человеческих волос. Горы костей. Какой изощренный ум придумал такое? Это было не в кино, не в театре – в реальности.

И все это видел я – один из лидеров подполья, тайно планирующего возрождение империи еще до ее краха. Возрождение этих идей! Это было ужасно. Отвратительно. Невозможно. Но скажи я хоть слово, попытайся выйти из Организации, меня бы тут же уничтожили, и исследования продолжались бы, только уж без меня. Поэтому я решил: пусть идея созреет и начнет воплощаться в жизнь. За это время я стану одним из высших руководителей, из тех, кто вне подозрений. И когда пробьет час, уничтожу Организацию.

Немецкий писатель Гюнтер Грасс сказал, что мы, немцы, должны научиться понимать себя. Если судить по технике, мы, вероятно, самая умелая и трудолюбивая нация в мире, способная творить чудеса. Но все, что мы делаем, не минует Аушвица или Треблинки, Биркенау или Собибура, ибо они в нашей душе, и мы должны понять первопричину этого и никогда – никогда! – не допустить повторения.

К моменту, когда вы смотрите эту пленку, все, что мы создали, должно рухнуть. Новый Рейх прекратит свое существование. В Шарлоттенбурге. В „Саду“. На метеостанции в Швейцарии, спрятанной в глубинах ледника под пиком Юнгфрау.

„Ubermorgen“ не наступит никогда».

С этими словами Салеттл поднялся со стула, прошагал мимо камеры и скрылся. Мгновение спустя экран погас.

 

Глава 159

 

Осборн не помнил, как выехал из города. Мысли и чувства смешались. Он пытался упорядочить их, сосредоточиться на том, что услышал. Третий Рейх вверг мир в пучину бедствий, но страшнее всего, что он пытался повторить это вновь! Осборну хотелось кричать от ужаса при мысли о лагерях смерти. Он представлял себе омерзительные лица на скамье подсудимых в Нюрнберге, и они сливались с лицами Шолла, Дортмунда и других, кого Осборн даже не видел. Он хотел узнать, была ли смерть Франсуа Кристиана результатом вмешательства Организации во французскую политику…

Осборн подумал о Салеттле, который столько лет, в одиночку, нес на плечах невыносимый груз, и почувствовал, что преклоняется перед сумрачным героизмом его «последнего решения». Но его возмущало, что Салеттл ничего не рассказал об исследованиях в области атомарной хирургии! Как достигалась температура абсолютного нуля? Как проходили операции? Как протекал восстановительный процесс? Для медицины, для избавления от боли и страданий эти сведения были бы бесценными!

Осборн вдруг заметил, что едет по шоссе Санта‑Моника домой. Был час пик, и автомобили двигались почти вплотную друг к другу. Но Осборн не думал о дороге; он вел машину почти автоматически. Он понятия не имел, давно ли покинул управление полиции. Он мог повернуть сейчас в любую сторону – и не заметил бы этого.

На зигзагообразном повороте Осборн ощутил, что шоссе кончается, и он подъезжает к туннелю Макклюр. Промчавшись через него, он оказался на шоссе Пасифик‑Коуст. Перед ним возвышалась гряда Санта‑Моники: горы, казалось, поднимались прямо из океана, освещенного лучами закатного солнца.

Осборна внезапно охватила нежность к Маквею. Ведь Маквей показал ему эту пленку, чтобы Осборн наконец‑то убил демонов прошлого, и душа его обрела покой.

Быстрый переход