Так-так, подумалось ему, надо быть начеку!

– Конечно же. Там был ее жених – месье де Монброн, и мадам де Вионе нам его представила.

– Приятный молодой человек?

Мэмми не преминула блеснуть, пустив в ход лучшие свои светские манеры:

– Каждый молодой человек приятен, когда влюблен.

Стрезера это рассмешило.

– И месье де Монброн… уже… влюбился… в вас?

– В меня? С какой стати? Куда лучше – он влюблен в нее, в чем, слава небу, я мгновенно убедилась. Он просто без ума от нее, и, право, было бы обидно, будь это иначе. Она такая прелесть.

Стрезер замялся.

– И тоже без ума от него?

Мэмми улыбнулась, и ее улыбка поразила Стрезера, так же как поразил ее ответ.

– Она сама еще не знает.

Стрезер снова, не сдержавшись, рассмеялся.

– Зато вы знаете?

Она приняла брошенный ей мяч.

– Разумеется. Я все знаю.

И, глядя на эту девушку, сидящую тут и потирающую свои ухоженные ручки с таким видом, будто все обстоит превосходно – только локти, пожалуй, она развела чересчур далеко, – Стрезер вдруг подумал, что все остальные в своих личных делах кажутся по сравнению с ней глупцами.

– Знаете, что бедняжка Жанна не знает, что с ней?

Это было почти равнозначно тому, что сказать: Жанна влюблена в Чэда, и вполне выражало желание Стрезера утвердиться в мысли, что Жанна отвечала чему-то большому и вольному в душе этой тоненькой девушки, сидящей сейчас перед ним. Конечно, годам к тридцати она располнеет, даже чересчур располнеет, но навсегда останется такой, какой показала себя сейчас, в эту нелегкую минуту – непредвзятой, доброй, нежной.

– Если нам еще доведется встретиться, – а я надеюсь, так оно и будет, – думается, я понравлюсь ей (кажется, уже понравилась) и она разговорится со мной.

– И вы скажете?

– Скажу. Скажу, что с ней – ей слишком хочется быть самой примерной. А быть примерной, в ее понимании, означает повиноваться и ублаготворять.

– Свою маменьку, вы хотите сказать?

– В первую очередь свою маменьку.

Стрезер замялся:

– А затем?

– «Затем» – мистера Ньюсема.

Он оценил ее мужество и благородство: она не напускала туману.

– И только в последнюю очередь месье де Монброна?

– Только в последнюю, – добродушно подтвердила она.

– Так что в итоге все будут удовлетворены? – поразмыслив, спросил он.

Мэмми – это нечасто с ней бывало – заколебалась, но лишь на мгновение, и то скорее всего потому, что искала самый прямой ответ, избегая недомолвок между ними.

– По-моему, я могу говорить только за себя. Я – да, вполне.

Этим многое было сказано: она изъявляла готовность помогать ему, раскрывала свои карты, позволяя использовать в собственных целях, к которым, говоря по чести и совести, не имела никакого отношения. Этим было все сказано, и ему оставалось лишь, следуя ее примеру, принять этот удар, выразив искреннее восхищение. Восхищение это граничило с обвинением, но ничто иное не могло бы показать, как полно он ее понимает. Он протянул ей, прощаясь, руку со словами: «Чудно, чудно, чудно!» – и удалился, оставив ее, во всем ее блеске, дожидаться Крошки Билхема.

И впрямь, обращаясь за советом, Чэд, по сути, давал понять: он знает, что ему делать, и в особенности знал это сейчас, выставляя напоказ перед сестрой обширный круг своих знакомств.