– «Откровение» – для меня? И я приехала в Париж, чтобы подобная женщина была для меня откровением? Вы толкуете о «достоинствах» – вы, вы, пользовавшийся неповторимой возможностью… когда достойнейшая из женщин, каких когда-либо знал свет, сидит в одиночестве, оскорбленная вашим неслыханным сравнением.

Стрезер с трудом удержался, чтобы не свернуть с правильного пути; но, все взвесив, спросил:

– Это ваша матушка так считает… считает себя оскорбленной?

Ответ прозвучал с такой прямотой, настолько, как говорится, в «точку», что наш друг мгновенно почувствовал его истоки:

– Она доверила мне – моему разуму и моей любви – выражать ее отношение к любому предмету и блюсти ее достоинство.

Слова, которые могли принадлежать только леди из Вулета – он узнал бы их из тысячи: ее прощальный наказ дочери. В этих пределах миссис Покок почти цитировала авторитетный источник – факт, который весьма его растревожил.

– Если, как вы говорите, ваша матушка и вправду страдает, это, слов нет, ужасно, совершенно ужасно! Но, мне кажется, я принес достаточные доказательства своего глубочайшего преклонения перед миссис Ньюсем.

– А нельзя, простите, узнать, какие доказательства вы называете достаточными? Уж не то ли, что ставите эту здешнюю особу выше миссис Ньюсем?

Он в недоумении уставился на нее; он подождал.

– Ох, дорогая Сара, предоставьте эту здешнюю особу мне.

Желая во что бы то ни стало избежать грубости, стремясь показать, что все же держится за клочок своих доводов, как они ни шатки, он почти молил ее. И тем не менее знал: ничего решительнее за всю свою жизнь он ни разу не произнес, и то, как его гостья отнеслась к его заявлению, говорило само за себя: она поняла значение этих слов.

– Вот уж что я с удовольствием сделаю. Видит Бог, нам она нисколько не нужна! И, пожалуйста, прошу вас, – бросила она, переходя на еще более высокие ноты, – ни слова о том, какую жизнь они ведут. Если вы вообще полагаете возможным говорить о подобных вещах… С чем я вас и поздравляю!

Под жизнью, которую «они ведут», Сара, безусловно, подразумевала жизнь Чэда и мадам де Вионе, объединяя их таким образом, и Стрезера это покоробило, так как у него не могло быть сомнений в том, какой смысл она в это вкладывала. Тем не менее, и тут проявилась его непоследовательность, хотя сам он неделями был свидетелем не совсем обычного поведения блистательной графини, слышать подобное суждение о ней из чужих уст было для него нестерпимо:

– Я высочайшего мнения о ней и, полагаю, ее «жизнь» меня ни с какой стороны не касается. Разве только с одной – с той, с которой она воздействует на жизнь Чэда. А тут – неужто вы не видите? – все прекрасно. Ведь мы судим по результату!

Он пытался – правда, без большого успеха – сдобрить свою декларацию оттенком шутливости, меж тем как Сара не мешала ему продолжать, предоставляя возможность увязать все глубже и глубже, и он продолжал в том же духе, насколько это было возможно в отсутствии новых советов; ему и впрямь – он чувствовал – не стоило держаться с непоколебимой твердостью, не восстановив сношения с Чэдом. Однако пока ничто не мешало ему вступаться за женщину, которую он столь категорически обещал «спасти». Правда, атмосфера, которой он сейчас дышал, не вполне тому способствовала; его все сильнее и сильнее обдавало холодом, напоминая, что за ним на худой конец всегда оставалась возможность погибнуть вместе с ней. Все было очень просто; все было элементарно; нет-нет, он ее не выдаст.

– Я нахожу в ней больше достоинств, чем у вас хватит терпения выслушать.