Он покраснел: его покоробила натуралистичность, его изумила верность этого описания.

– Вы сущий дьявол.

– Разумеется. А кто же еще? Разве я не сущим дьяволом впилась в вас? Но вам не стоит беспокоиться: в нашем возрасте только сущий дьявол не наводит скуки и тоски, да и от него, голубчика, если по большому счету, не ахти как весело. – И тут же, не переводя дыхания, вернула разговор к исходной теме: – Вы помогаете ей искупать грехи – нелегкая задача, коль скоро за вами их нет.

– Напротив: за ней их нет, – возразил Стрезер. – А за мной – несть числа.

– Ну-ну, – саркастически усмехнулась мисс Гостри, – какую вы из нее делаете икону! А вы? Вы обобрали вдовицу с сиротами?

– На мне достаточно грехов, – сказал Стрезер.

– Достаточно? Для кого? Или для чего?

– Для того, чтобы быть там, где я есть.

– Благодарю вас!

Их прервали: какой-то джентльмен, пропустивший часть спектакля и теперь вернувшийся к концу, протискивался между коленями сидящих и спинками кресел предыдущего ряда; воспользовавшись этим вторжением, мисс Гостри успела, пока вокруг не зашикали, сообщить в заключение, какой смысл извлекла из их беседы.

– Я так и знала, – заявила она, – вы что-то от меня утаиваете.

Это заключение, в свою очередь, побудило обоих по окончании спектакля замешкаться, словно им нужно было еще многое друг другу сказать, и они, не сговариваясь, пропускали остальную публику вперед – в их интересах было переждать. Спустившись в вестибюль, они увидели, что вечер кончился дождем, тем не менее мисс Гостри не пожелала, чтобы ее спутник провожал ее домой. Пусть просто наймет ей кеб: дождливыми лондонскими вечерами она, после бурных развлечений, любит возвращаться в кебе одна, думая свои думы. Это ее золотые мгновения, призналась она, мгновения, когда она накапливает силы. Заминка с разъездом, борьба за кебы у входных дверей давала повод присесть на банкетку в глубине вестибюля, куда с улицы не долетали порывы ледяного промозглого ветра. И здесь приятельница Стрезера вновь не обинуясь заговорила с ним о предмете, который давно уже беспрестанно занимал его собственные мысли:

– А ваш друг в Париже к вам расположен?

От подобного вопроса – да еще после перерыва – он невольно вздрогнул.

– Пожалуй, нет. Да и с какой стати?

– С какой стати? – повторила мисс Гостри. – Вы, конечно, обрушитесь на него. Но из-за этого необязательно рвать отношения.

– Вы видите в моем деле больше, чем я.

– Разумеется. Я вижу в нем вас.

– В таком случае, вы видите во мне больше…

– Чем вы сами? Вполне вероятно. Это право каждого. Но я все возвращаюсь мыслью, – добавила она, – к тому, как повлияла на вашего юного друга его среда.

– Его среда? – Стрезер не сомневался, что сейчас способен представить себе эту среду много лучше, чем три часа назад.

– Вы уверены, что ее влияние может быть только к худшему?

– Для меня это исходная точка.

– Да, но вы исходите чересчур издалека. А о чем говорят его письма?

– Ни о чем. Он обходит нас вниманием – или жалеет. Попросту не пишет.

– Вот как. Тем не менее в его положении, учитывая некоторые особенности, существуют две возможности. Одна – опошлиться и очерстветь душой. Другая – развить себя и изощрить до тонкости.