– А чем он занимается? – спросил Уэймарш, выказывая должное равнодушие к такого рода подробностям.

– Он рекомендовался живописцем, из небольших. По-моему, очень точно себя определил. Правда, он еще учится; Париж, как известно, – великая школа живописи, и он приехал сюда, чтобы провести в ней несколько лет. С Чэдом они большие друзья, а в его квартире Билхем поселился, потому что она премилая. Он и сам очень мил, к тому же человек любопытный, хотя, – добавил Стрезер, – и не из Бостона.

– А откуда? – спросил Уэймарш; судя по его виду, этот молодой человек был ему уже поперек горла.

– Этого я тоже не знаю. Только он, употребляя собственное его выражение, «ни с какой стороны» не из Бостона.

– Н-да, – наставительно исторгнул Уэймарш из своих ледяных глубин, – не всем же быть из Бостона. Чем же он так любопытен?

– Пожалуй, именно этим! Но, а если серьезно, – всем, – добавил Стрезер. – Да вы и сами увидите, когда познакомитесь!

– Я вовсе не жажду с ним знакомиться, – сердито буркнул Уэймарш. – Почему он не едет домой?

– Наверное, потому, что ему здесь нравится, – помолчав, ответил Стрезер.

Этого Уэймарш, видимо, уже не мог вынести.

– Ему должно быть стыдно за себя! А вы… раз уж признаетесь, что одного с ним мнения, так лучше бы за него не прятались.

И на этот раз Стрезер ответил не сразу.

– Пожалуй, я действительно того же мнения, но пока еще в этом не признаюсь. У меня нет полной уверенности… речь идет о вещах, которые мне надо для себя выяснить. А что до молодого человека, то он мне понравился, а когда люди нравятся… Впрочем, не это имеет значение. – Он словно внутренне собрался. – Да и спору нет, мне и самому нужно, чтобы вы меня пробрали и разбили в пух и прах.

Тут Уэймарш принялся за очередное блюдо, которое оказалось не тем, какое только что у него на глазах поставили на стол двум англичанкам, и это на время заняло его воображение. Однако оно вдруг прорвалось в иную, менее суровую область.

– Ну а квартира сама хороша?

– Восхитительна. Сплошь уставлена прекрасными и ценными вещицами. – И Стрезер мысленно туда вернулся. – Художнику, особенно небольшому…

На дальнейшее у него не хватило слов. Однако его сотрапезник, видимо теперь вновь обретший твердую точку зрения, потребовал продолжения:

– То есть?

– То есть лучше этого жизнь дать не может. К тому же эти вещи оставлены на его попечение.

– Н-да. Значит, он в караульщиках у вашей разлюбезной пары? Неужели лучше этого жизнь предоставить не может? – осведомился Уэймарш. И затем, поскольку Стрезер не отвечал и, видимо, все еще был погружен в воспоминания, продолжал: – А он знает, кто она такая?

– Не знаю. Не спрашивал. Не мог. Это было исключено. Вы тоже не спросили бы. Да мне и не хотелось. И вам бы тоже, – на одном дыхании проговорил Стрезер, оправдываясь. – Здесь вообще не спрашивают, кто что о ком знает.

– В таком случае, зачем вы сюда приехали?

– Ну, чтобы увидеть все самому, не прибегая к их помощи.

– Тогда к чему вам моя?

– О, – засмеялся Стрезер. – Вы не принадлежите к ним! И я знаю, что знаете вы.

Однако под жестким взглядом Уэймарша, вызванным последним утверждением, – а у него были основания усомниться в справедливости подобного вывода, – Стрезер почувствовал шаткость своих оправданий.