Уэймарш с полным вниманием его выслушал.

– Какая вам разница, на чем или с чем вы останетесь, если останетесь замаранным?

– Благодарствуйте, – наконец вымолвил Стрезер. – А вы не думаете, что ее мнение об этом…

– Могло бы меня удовлетворить? Нет.

Они снова смерили друг друга долгим взглядом, и, отводя глаза, Стрезер снова рассмеялся:

– Вы несправедливы к ней. Вы плохо ее знаете. Спокойной ночи.

На следующее утро Стрезер завтракал в обществе мистера Билхема и Уэймарша, который по странной непоследовательности пожелал разделить с ними компанию. В одиннадцатом часу он, к удивлению своего приятеля, вдруг дал знать, что, так уж и быть, готов к нему присоединиться, после чего они отправились вместе, шагая в некотором отдалении друг от друга, что было даже чересчур, на бульвар Мальзерб – пара, посвятившая день знакомству с неотразимыми чарами Парижа и глазеющая на них с неприкрытой откровенностью, как и все пары в ежедневной тысяче позорящих себя таким же образом туристов. Они шли не торопясь, глядели по сторонам, любуясь то тем, то этим, и голова у каждого шла чуть-чуть кругом: уже многие годы Стрезер не знавал такого обилия свободного времени – целый мешок с золотом, из которого он беспрестанно черпал пригоршнями. Он был уверен, что и после их маленького пиршества с Билхемом его ждет еще несколько упоительных часов, которые он использует как пожелает. Ведение дел по спасению Чэда пока еще не требовало спешки, и он только утвердился в этом, когда полчаса спустя сидел в гостиной Чэда, пряча ноги под красным деревом, с мистером Билхемом по одну руку, его приятельницей по другую и Уэимаршем, восседавшим визави; в открытые потокам солнца окна, к которым вчера устремлялись крылья стрезеровского любопытства, вливался – мягко, невнятно, но уже несомненно неся нашему другу сладость, – неумолчный гул Парижа. Охватившие его тогда чувства принесли плоды даже быстрее, чем он успел их отведать, и сейчас Стрезер буквально ощущал, как переламывается его судьба. Вчера, стоя на улице, он никого и ничего не знал. Но разве теперь его взгляд, направленный окрест, не натыкался на преграду?

«Что у него на уме? Что тут затевается?» – вот примерно какие вопросы вставали в глубине его сознания, когда он смотрел на Крошку Билхема. Меж тем он вполне мог, как вскоре убедился, составить себе представление обо всех и вся по любезному своему хозяину и гостье, сидевшей от него слева. Эта дама слева, дама, поспешно и специально приглашенная, чтобы «принять» мистера Стрезера и мистера Уэймарша – как сама она объяснила свое появление – была весьма примечательной особой, и ее присутствие прежде всего побудило нашего друга задуматься, не является ли, по сути, эта затея самой приманчивой, самой золоченой из ловушек. Приманчивой ее бесспорно можно было назвать – такой до тонкости продуманной вкусной едой их угощали, а окружающие их предметы иными, как золочеными, быть не могли, когда мисс Бэррес, так звали эту даму, глядела на них своими выпуклыми парижскими глазами сквозь лорнет на удивительно длинной черепаховой ручке. Почему мисс Бэррес – дама тертая, тощая, прямая как палка и необыкновенно жизнерадостная, увешанная драгоценностями, абсолютно свободная в обращении, легко затевающая споры и своей прической напоминавшая Стрезеру голову с портрета прошлого века, только без пудры, – почему именно мисс Бэррес наводила на мысль о «ловушке», Стрезер затруднился бы сразу объяснить; в свете своей убежденности он полагал, что выяснит это позже, и выяснит все до конца: он вбил себе в голову, что выяснить это ему необходимо. Меж тем он мысленно решал, что ему думать о каждом из новых знакомых, поскольку этот молодой человек, назвавшийся другом и представителем Чэда, проявил себя, устроив подобное действо, весьма неожиданным для Стрезера образом, а эта мисс Бэррес, принимая в расчет все подробности, не постеснялась выступить гвоздем программы.