– Ах, – вздохнула мисс Гостри, – звание хорошего американца так же легко дают, как и отбирают! Скажите мне для начала, что оно означает и почему, собственно, надобно к нему так стремиться. Право, ни одно столь важное понятие не получало еще столь зыбкого определения. А прежде чем приготовить блюдо, надо, по крайней мере, знать его рецепт – таков уж порядок. Да и потом, у бедных птенчиков еще все впереди! А вот что я видела загубленным, и не раз, – продолжала она, – так это светлый дух, веру в себя и – как бы тут выразиться – чувство прекрасного. Вы правы относительно Билхема, – теперь она перевела взгляд на Стрезера, – он это все в себе сохранил и потому очарователен. Так будем поддерживать Крошку Билхема! – И вновь, уже для Уэймарша: – Другим очень хотелось что-то сделать, и они, ничего не скажешь, в очень многих случаях в этом преуспели. Но прежними потом уже не оставались: очарования как не бывало – куда-то оно уходило. А вот Крошка Билхем, пожалуй, ничего из себя не сумеет сделать. Но и ничего дурного не сделает. Так будем же всегда любить его таким, каков он есть. К тому же он вполне хорош. Все видит. Ничего не стыдится. И в мужестве, которое от нас требуется, ему никак не откажешь. А ведь подумайте, сколько всего такого-разэтакого он мог бы натворить. Право, на всякий случай лучше не выпускать его из виду. Вот и сейчас, кто знает, что он там делает? Нет, с меня достаточно разочарований: с ними, бедняжками, того и жди беды, разве что не спускать с них глаз. А доверять им полностью никак нельзя. Очень тревожно. И, думается, в этом причина, почему я так хочу видеть его сейчас здесь.

Она закончила, рассмеявшись от удовольствия, что облекла свою мысль в искусную вязь, – удовольствия, прочитав которое на ее лице Стрезер тотчас мысленно пожелал, чтобы она поменьше апеллировала к Уэймаршу. Сам он более или менее понимал, к чему она клонит, но отсюда отнюдь не следовало, что она не станет делать вид перед Уэймаршем, будто он ничего не понимает. И пусть это было малодушием с его стороны, но он предпочел бы, – ведь так приятно протекала их встреча! – чтобы Уэймарш был не столь уж уверен в силе своего ума. Мисс Гостри несомненно признавала, что у него есть мозги, но это только ухудшало дело и еще ухудшит, прежде чем она успеет окончательно расправиться с ним и его мозгами. Что, собственно, он мог предпринять? Он бросил взгляд через ложу на Уэймарша; глаза их встретились; осознание чего-то странного, напряженного, связанного со всей этой ситуацией, которой лучше бы не касаться, искрой промелькнуло между ними. У Стрезера оно мгновенно вызвало протест, недовольство своей привычкой медлить. Все трое молчали – одно из мгновений, которое порою решает больше вопросов, чем бурные вспышки., столь любезные музе истории. Единственное, что родилось в немой паузе, было подытоживающее «черт побери», которым Стрезер мысленно внес свой вклад в общее молчание. Это беззвучное восклицание выражало его последнее усилие сжечь корабли. Впрочем, музе истории его корабли, надо думать, показались бы утлыми скорлупками. Тем не менее, обращаясь к мисс Гостри, он испытывал такое чувство, будто, по крайней мере, уже подносит факел:

– Стало быть, они в сговоре?

– Эти двое? Ну, я не считаю себя за пророчицу или ясновидящую, но если я наделена трезвым разумом, то сегодня Крошка Билхем роет вокруг вас вовсю. Не знаю почему, но у меня на этот счет нет сомнений. – И она наконец взглянула на Стрезера, словно полагая, что, несмотря на скудость ее сообщения, он все равно должен ее понять. – Таково мое мнение. Он вас раскусил, и ему это необходимо.

– Роет вокруг меня? – удивился Стрезер. – Надеюсь, он все же не делает ничего дурного?

– Они быстро в вас разобрались, – сказала она со значением.