Впоследствии наш друг вновь и вновь возвращался к подробностям этой встречи – возвращался чуть ли не все время, что они провели с Чэдом вместе, а они провели вместе, не разлучаясь, несколько дней: эти первые полчаса были для Стрезера потрясением; все дальнейшее имело уже более или менее второстепенное значение. Дело в том, что, не сразу узнав молодого человека – понадобилась целая минута, – он испытал чувство, которое вспоминается всю жизнь; несомненно ничего подобного ни до, ни после он не испытывал – ничего, что обрушилось на него, как он сам, вероятно, выразился бы, с неистовством урагана. И ураган этот, непонятный и многоликий, бушевал долго, не переставая и даже усиливаясь, поскольку пришелся на отрезок времени, когда приличия требуют молчать. Они не могли разговаривать, не мешая сидевшим в ложе ниже ярусом, и в этой связи у Стрезера мелькнула мысль – такие мысли часто приходили ему в голову, – что таковы особенности высокой цивилизации: непременная дань приличиям, необходимость то и дело подчиняться обстоятельствам, как правило, значительным, вынуждающим держать себя в узде. Королям, королевам, актерам и им подобным всегда нужно держать себя в узде, и даже не входя непосредственно в их число, каждый, кто живет жизнью высокого напряжения, тем не менее способен представить себе, каково им приходится. Стрезеру, пока он сидел рядом с Чэдом в мучительном ожидании антракта, надо думать, мнилось, что он живет жизнью высокого напряжения. Сейчас он оказался перед фактом, поглотившим целиком его мысли, захватившим все его чувства, хотя обнаружить их, не потревожив окружающих, он не мог – и слава Богу, что так: потому что чувства, которые он мог бы обнаружить, если бы на это решился, были смущение и растерянность, то есть такого рода, какие он с самого начала дал себе слово, что бы ни случилось, как можно меньше обнаруживать. Молодой человек, внезапно занявший место с ним рядом, являл собою такую разительную перемену, что воображения Стрезера, заранее готовившегося к такому обороту вещей, недостало ее охватить. Он предполагал все что угодно, кроме того, что Чэд не будет Чэдом, и когда теперь ему именно с этим пришлось столкнуться, напряженная улыбка и краска неловкости не сходили с его лица. Вот так-то.

Он спрашивал себя, не лучше ли попытаться, прежде чем начать разговор, так или иначе освоиться с новым образом, слиться, так сказать, с этой поразительной явью. Явь эта не просто поражала – она ошеломляла, ибо что могло быть разительнее такой метаморфозы? Как иметь дело с человеком, переставшим быть собой и ставшим кем-то другим? Приходилось лишь гадать, знает ли он сам, какие задачи ставит, – но это плохо утешало. Разве мог он не знать? Такое невозможно было предположить. Он был орешек, крепкий орешек, как нынче любят говорить о подобных случаях – случаях небывалого превращения, и единственная надежда расколоть этот орешек зиждилась на общем законе бытия, согласно которому даже «крепкий орешек» поддается воздействию извне. Пожалуй, только он, Стрезер, это сознавал. Даже мисс Гостри, при всех ее познаниях, мало что улавливала – да и могла ли? Что же касается Уэймарша, то Стрезер в жизни не встречал человека, который в такой степени ничего не видел, хотя то и дело смотрел на Чэд а своим хмурым взглядом. Слепота, которой страдал по этой части его старинный друг, уже не раз и очень сильно умалявшая его достоинства, показывала Стрезеру пределы той помощи, какую из этого источника он мог почерпнуть. Он надеялся, однако, получить возмещение за счет того – пока еще им не использованного – преимущества, что знал свой объект в больших подробностях, чем мисс Гостри. Его положение тоже было трудным, и сейчас ему хотелось, ему не терпелось узнать, во что все это выльется, и он уже заранее предвкушал удовольствие открыть мисс Гостри кое на что глаза.