– Они быстро в вас разобрались, – сказала она со значением.

– Вы хотите сказать, он?…

– Они, – только повторила она. И хотя на пророческое видение она не претендовала, в этот миг как никто из известных Стрезеру женщин походила на жрицу оракула. В ее глазах что-то зажглось. – Вам придется это учитывать.

Он тут же это учел:

– Они договорились?

– О каждом ходе в игре. И продолжают. Билхем ежедневно получает из Канна телеграммы.

Стрезер широко открыл глаза:

– Вы уверены?

– Более чем. Мне это видно как на ладони. До встречи с Билхемом мне даже было любопытно, сумею ли я это увидеть. Но как только мы с ним встретились, я получила ответ, а встретившись второй раз, уже окончательно убедилась. Я разглядела его всего. Он действовал – да и сейчас действует – по указаниям, которые получает ежедневно.

– Стало быть, все это состряпано Чэдом?

– О нет, не все. Кое-что принадлежит и нам. Вам, мне и Европе.

– Европе… конечно, – задумчиво обронил Стрезер.

– Нашему дорогому Парижу, – словно поясняя, продолжала она. У нее явно еще что-то оставалось в запасе, и, сделав один из своих витков, она рискнула выложить и это. – И нашему дорогому Уэймаршу. Да-да, вы, – заявила она, – тоже внесли свою лепту.

Он сидел истукан истуканом.

– Свою лепту во что, мэм?

– В тот дивный строй мыслей, который здесь обрел ваш друг. Вы тоже помогли ему по-своему прийти туда, где он сейчас.

– Где же он сейчас, черт возьми?

Она, смеясь, переадресовала вопрос Стрезеру:

– Где же вы сейчас, Стрезер, черт возьми?

– Целиком и полностью в руках Чэда, по всей видимости, – резюмировал он тоном человека, которого только что осенило. И тут же ему на ум пришла еще одна мысль: – А что он… он только через Билхема намерен вести свою игру? Не думал, знаете ли, что он способен родить идею. А Чэд, у которого родилась идея, это…

– Что же? – спросила она, пока он мысленно справлялся с вдруг явившимся ему образом.

– Что? Неужели Чэд – как бы тут выразиться – такого рода фрукт?

– Именно такого рода. Вполне. Идея, о которой вы говорите, для него не предел. Найдется и почище. И воплощать ее он станет не только через Билхема.

Это прозвучало почти как «оставь надежду».

– Через кого же?

– Увидим!

Однако не успела она это сказать, как невольно обернулась, и Стрезер тоже: дверь из фойе отворилась, после стука ouvreuse, и в ложу упругим шагом вошел джентльмен, им совершенно не знакомый. Дверь за ним закрылась, и хотя на их лицах он мог прочесть, что ошибся, судя по его виду, весьма незаурядному, молодой человек не испытывал и тени неуверенности. Тут как раз поднялся занавес, и в тишине застывшего во всеобщем внимании зала Стрезер беззвучно выразил непрошеному гостю протест, на что тот отвечал приветствием – быстрым, отклоняющим его протест жестом. И так же жестом дал понять, что подождет, постоит; его поведение, равно как и лицо, на которое мисс Гостри бросила взгляд, тотчас все ей открыли. Она нашла в них ответ на последний вопрос Стрезера. Ответом был этот, в высшей степени респектабельный, незнакомец, и она, обернувшись к Стрезеру, не замедлила ему на это указать. И даже прямо выразить, имея в виду вторгшегося в их ложу:

– Вот через этого джентльмена!

Тем временем этот джентльмен, шепнув Стрезеру коротенькое имя, тоже кое-что прояснил. Стрезер, почти задохнувшись, повторил имя.