Стрезер видел, и чем дальше, тем больше, а потому видел и кое-что еще.

– Нам, пожалуй, хотелось бы, чтобы чувство ответственности проявлял к ней он.

– Он и проявляет. В своей манере. Вы должны простить ему, если он не вполне откровенен. В Париже о таких делах молчат.

Понять это Стрезер мог, но все же!..

– Даже когда речь идет о порядочной женщине?

– Даже когда мужчина порядочен. В таких делах, – уже серьезным тоном объяснила она, – лучше поостеречься: можно произвести ложное впечатление. Ничто не производит на людей такого дурного впечатления, как сверхпорядочность, внезапно и неизвестно откуда взявшаяся.

– Ну вы говорите о людях низкого пошиба, – заявил он.

– Да? Я в восторге от ваших классификаций, – отвечала она. – Хотите, я, придравшись к случаю, дам вам по этому поводу мудрейший из всех, на какие способна, совет? Не цените и не судите ее по ней самой. Цените и судите ее только по тому, что видите в нем.

У него хватило мужества вдуматься в ход ее мыслей.

– Потому что тогда она мне понравится? – спросил он с таким видом, словно, при его живом воображении, уже расположился к ней душой, хотя не мог сразу же и в полной мере не понять, насколько это не вписывается в его замыслы. – Но разве я для этого сюда приехал?

Ей пришлось подтвердить – не для этого. Однако захотелось и кое-что добавить.

– Повремените принимать решения. Тут много разного намешано. Могут обнаружиться и чрезвычайные обстоятельства. Вы и в нем еще не все разглядели.

Это Стрезер, со своей стороны, признал, но с присущей ему проницательностью почувствовал опасность:

– А что, если, чем больше я в нем разгляжу, тем больше он мне понравится?

У мисс Гостри нашлось что возразить:

– Возможно, возможно… но молчать о ней тем не менее заставляет его не только забота о ней. Тут еще и ход. – И пояснила: – Он пытается ее потопить.

– Потопить? – От такого образа Стрезер даже вздрогнул.

– Ну, в том смысле, что в нем идет борьба, которую он частично хочет от вас скрыть. Не торопитесь – это единственный путь избежать ошибки, чтобы не казниться потом; со временем вы увидите. Ему, право, хочется от нее избавиться.

К этому моменту воображение нашего друга уже настолько живо нарисовало всю картину, что у него даже прервалось дыхание.

– После всего, что она для него сделала?

Мисс Гостри устремила на собеседника взгляд, который тут же сменился чарующей улыбкой:

– Он вовсе не такой хороший, каким вы его себе представляете.

Они осели в нем, эти слова, как предостережение и обещали изрядную помощь, но содействию, которое он пытался извлечь из них, при каждой встрече с Чэдом что-то мешало. Что тут стояло поперек, какая противодействующая сила? – спрашивал он себя. Несомненно, владевшее Стрезером ощущение, что Чэд действительно был как раз хорошим, – а его поведение убеждало в этом, – таким, каким он его себе представлял. Да и как мог он не быть хорошим, когда вовсе не был так уж плох. Во всяком случае, дни шли за днями, и встречи с Чэдом – как и непосредственное благоприятное впечатление от них, а другого, казалось, и быть не могло – полностью вытеснили из сознания Стрезера все остальное. Вновь появился на сцене Крошка Билхем; но теперь Крошка Билхем, даже больше, чем вначале, воспринимался им как одно из многочисленных приложений к его отношениям с Чэдом; как их следствие, вошедшее в сознание нашего друга благодаря нескольким эпизодам, о которых речь впереди.