|
Так оно и случилось бы само собой, если бы он не побоялся из предосторожности назвать их имя. Трудно было найти лучший пример – в чем она с большим удовольствием не преминула его упрекнуть – того, как, желая справиться со своими делами собственными силами, он громоздил предосторожности и в итоге только впустую тратил время. Она и мать этой милой малютки были ни более ни менее как старыми школьными подругами – подругами, не встречавшимися много лет, но теперь благодаря случаю, который их свел, мгновенно возобновившими былое знакомство. Мисс Гостри тут же дала понять, каким облегчением для нее было больше не блуждать в потемках; она не привыкла долго блуждать в потемках и вообще, как он, надо думать, успел заметить, обретала необходимые сведения достаточно быстро. Теперь, имея на руках то, что есть, она не будет теряться в тщетных догадках.
– Она собирается навестить меня – явно ради вас, – продолжала мисс Гостри. – Мне ее визит ни к чему: я знаю, кто чем дышит. Можно запретить человеку тщетно теряться в догадках, но Стрезер, по обыкновению, продолжал витать в облаках. – То есть вы хотите сказать, что знаете, чем она дышит. – Я хочу сказать, – отвечала мисс Гостри, помолчав, – что, если она придет, меня – поскольку я уже оправилась от потрясения – не будет дома. Стрезер был совершенно сбит с толку. – Вы называете… вашу встречу… потрясением? – вымолвил он наконец. Она выказала редкую в ее случае нетерпимость. – Да, называю. Это было неожиданностью, переживанием. Не цепляйтесь к каждому слову. Что же до ces dames, то я умываю руки. У бедняги Стрезера вытянулось лицо: – Она невозможна?… – О нет. Она в сто раз обаятельнее, чем была. – Так в чем же дело? Мисс Гостри задумалась, не зная, как лучше это выразить. – Ну, стало быть, во мне. Я невозможна… Это невозможно. Вообще невозможно. Он уставил на нее долгий взгляд. – Кажется, я понял, куда вы клоните. Все возможно. – Глаза их встретились, и лишь через секунду-другую оба отвели взгляд в сторону, тогда он спросил: – Речь идет об этой прелестной малютке? – И когда она на это ничего не сказала, добавил: – Почему все-таки вы решили ее не принимать? Ответ, прозвучавший немедленно, был ясен: – Потому что хочу быть в стороне. Это его испугало. – Вы намерены отказаться от меня как раз сейчас? – почти взмолился он. – Нет, я намерена от нее отказаться. Она хочет, чтобы я помогла ей сладить с вами. А я этого делать не стану. – Вы лишь будете помогать мне сладить с ней. Ну, раз так… Большая часть гостей, прибывшая ранее, перешла, в предвкушении чая, в дом, и сад был теперь почти в полном распоряжении наших друзей. Тени удлинились, последняя трель птиц, населявших этот благородный, промежуточный – ни город, ни сельская местность – квартал, звучала с высоких деревьев окрестных садов, опоясывавших старый монастырь и старые hôtels; казалось, будто они намеренно дожидались минуты, когда очарование этого неповторимого места обнаружится во всей своей полноте. Стрезера не покидало давешнее впечатление, будто произошло нечто, их обоих «захватившее», обострившее в них восприимчивость; но несколько позже в тот вечер у него невольно возник вопрос – что, собственно, произошло? – не мог же он, в конце концов, не сознавать, что для джентльмена, впервые попавшего в «высокие» сферы, в мир посланников и герцогинь, перечень «событий» выглядел крайне скудно. Впрочем, ему, как мы знаем, вовсе не было внове, что опыт, обретенный человеком, – во всяком случае таким, как он – несравненно шире того, что с ним приключается; а потому, хотя сидение на садовой скамье возле мисс Гостри, внимание к ее рассказам о мадам де Вионе вряд ли можно было отнести к замечательным приключениям, вечерний час, прелестный вид, ощущение сиюминутного, недавнего, возможного – вместе с самим рассказом мисс Гостри, каждая нота которого отдавалась в сердце ее слушателя, – лишь сильнее овевали эти мгновения дыханием прошлого. |
