— Не спрашивай меня, — пожимаю я плечами. — Ты разговариваешь с человеком, который считал, что лучший способ изменить мир к лучшему — это заняться журналистикой. Что не делает мне чести как мыслителю и стратегу, но тут уж ничего не поделаешь.

— В этой идее нет ничего плохого, — говорит Энди. — Но если ты сегодня разочарован, то причина частично в том, о чем говорю я, — в радикализме Тэтчер, который поначалу казался таким оригинальным. Всем нам засветила перспектива, ведущая через скудное, урезанное адекватно возможностям существование; нам предоставлялся случай последовать конкретному решительному плану, проводимому в жизнь человеком, который не собирался останавливаться на полпути. Отказаться от всего неэффективного, не бояться жестких решений, не бояться увольнять ставших лишними, отказаться от всего худшего, что было у патерналистского государства; повеяло свежим воздухом; это был крестовый поход, в котором мы все могли принять участие.

— Если у тебя хватало для этого денег или ты принимал решение стать сукиным сыном похлеще, чем твои дружки.

Энди трясет головой.

— Ты всегда слишком уж ненавидел тори, а потому не мог разобраться во всем этом беспристрастно. Но дело вовсе не в том, кто был прав, и еще в меньшей степени — кто был бы прав; чувства людей — вот что имеет значение, потому что именно из них-то и возникли идеалы эпохи; консенсус вел в тупик, осторожность — к бесплодию, а отсюда идея: встряхни систему, прими радикальные решения в масштабе страны — ведь в бизнесе такие решения принимаются, — сделай это хотя бы раз в истории, если хочешь чего-то добиться, выбери путь роста, монетаристский шиллинг. — Он вздыхает, снова достает портсигар и протягивает мне, я беру самокрутку. — И я был одним из тех, кто выбрал, — сказал он, прикуривая косяк от зажигалки «Зиппо». — Я был верным бойцом в крестовом походе детей за возвращение потерянной цитадели британской экономической мощи. — Он разглядывает пламя, а я курю. — Хотя, конечно, я уже и перед этим внес свою лепту: был одним из «наших парней», участником Экспедиционного корпуса, частью сил специального назначения, которые вернули Мэгги ее упавшую было популярность. — (Я не знаю, что сказать, и, следуя обретенной с возрастом линии поведения, не говорю ничего.) — Ну вот мы и приехали, — говорит Энди, наклоняясь вперед и хлопая ладонями по коленям, потом — я толкаю его под локоть — берет у меня самокрутку. — Спасибо. — Он затягивается. — Вот мы и приехали, проведя свой эксперимент; была одна партия, одна ведущая идея, один последовательно проведенный план, один сильный лидер — и ее серые тени, — и все это закончилось громким пуком. Промышленная база подточена до самого основания, до самой кости — аж костный мозг вытекает, прежняя смутно социалистическая неэффективность заменена оголтело капиталистической, власть централизована, коррупция узаконена, выросло поколение, которое если что и будет уметь, так это открывать машины вешалками для пальто, а знания их ограничатся списком растворителей, от которых лучше всего торчать, надев полиэтиленовый мешок на голову, перед тем как начнешь блевать или вырубишься.