Так. Приплыли. Пистолет может быть только Аленин. Пальто тоже ее. Значит, она здесь. Или была. Но сумку оставила.

Очень осторожно я взяла пистолет бумажной салфеткой и спрятала его к себе в сумку.

Пусть пока там полежит, сохраннее будет.

При этом заметила, что из сумки выпала какая-то бумажка. Это оказался скомканный билет… куда? Некогда было рассматривать, так что я машинально сунула бумажку в свою сумку.

Потом я тихо двинулась в комнату.

И увидела, что на разобранном диване лежит Алена. Собственно, я думала, что это Алена, кому еще быть-то?

Она была в одежде, второй сапог сиротливо валялся под диваном. Она лежала неподвижно, скорчившись в позе эмбриона, и я испугалась, что она мертвая.

Вот уж угодила я в историю! И главное — сама сюда притащилась, никто меня не тянул.

На непослушных, негнущихся ногах я подошла к дивану, и тут Алена шевельнулась и застонала. Я потрясла ее за плечо, потом развернула к себе лицом.

Ну, вид у нее был, конечно, жуткий, — как бабушка говорила, краше в гроб кладут. Лицо серое и какое-то перекореженное, как будто его разломали, а потом сложили неправильно.

— Алена! — Я потрясла ее за плечо. — Очнись!

Она открыла мутные глаза, в которых ничего не отразилось. Потом руки ее заскребли по дивану, она нашла какую-то бумажку и протянула ее мне в кулаке:

— Вот это, в аптеке, нужно мне, обязательно… — выговорила она с трудом, — скорее… растворить в физрастворе и ввести мне внутримышечно…

После этих слов, сказанных довольно твердо и отчетливо, Алена уронила голову на подушку и снова вырубилась, причем очень качественно. Я потрясла ее легонько и поняла, что дело это дохлое и что лучше пойти мне в аптеку.

Насколько я поняла, прочитав записку, лекарства все были вполне доступные, мне выдадут их без рецепта.

Так и оказалось. Я купила лекарства, прихватила в соседнем магазине еще пару бутылок воды и сухого печенья. Обеды готовить этой Алене я не собираюсь.

Вернувшись из аптеки, я вошла в комнату, где оставила Алену.

Она лежала там же, где я ее оставила, но выглядела еще хуже. Гораздо хуже…

Лицо было по-прежнему серое и опухшее, на лбу выступили крупные капли пота, дыхание было слабым и неровным, но страшнее всего были ее глаза. Они были полузакрыты, и в узком просвете между припухшими веками виднелись слепые полоски белков, покрытые красными прожилками.

Я здорово испугалась. Может, она уже умерла?

На всякий случай окликнула ее, боязливо подойдя к дивану:

— Эй, ты как? Ты жива?

Конечно, Алена не ответила, не было даже каких-то признаков, что она услышала меня.

Что я буду делать, если она и правда умерла или умрет в ближайшее время?

Но нет, пока она подавала слабые признаки жизни, пока она дышала, хотя неровно и неглубоко, и пересохшие растрескавшиеся губы едва заметно шевелились, как будто Алена пытается что-то сказать, — но долго ли она протянет?

Я принесла те лекарства, которые были перечислены в ее записке, и могла их вколоть ей, но что, если они ей не помогут? Что, если ей станет от них еще хуже? Хотя куда уж хуже…

Что, если… я боялась додумать до конца эту мысль… что, если после укола она умрет?

Я стояла перед ней в полной растерянности, не в силах на что-то решиться.

А Алена дышала все реже и реже…

Ну не могу же я равнодушно смотреть, как она умирает! Нет, надо рискнуть. Если не поможет, вызову «скорую» и уйду, оставив дверь открытой. Успеют они — хорошо, не успеют — стало быть, такое Аленино счастье.

Я собрала волю в кулак и начала действовать.