— Да какая разница? Попыткой больше, попыткой меньше… времени у нас с тобой навалом!

Она бросила на меня злобный взгляд и прошипела:

— Времени, может, и навалом, но вот попыток… попыток осталось только две. Глеб говорил, если три раза наберешь неверный код — срабатывает защитная система.

— Ну так, может, это и хорошо. Завоет сирена, и кто-нибудь нас отсюда выпустит.

— Никакой сирены! Замок заблокируется, и открыть его будет практически невозможно.

— Черт! Действительно, паршиво…

— И все это из-за тебя!

— Ну, не надо все валить на меня! И вообще, хватит уже собачиться. Возможно, нам предстоит провести вместе много времени, так что будет лучше, если мы перестанем шипеть друг на друга…

Ева посмотрела на меня с неприязнью, но промолчала, — видимо, внутренне признала мою правоту.

Она прошла к двери, повозилась там и вернулась:

— Глухо! Никак ее не открыть… сделано на совесть.

Еще немного помолчала и добавила:

— Между прочим, там в сейфе лежат не только алмазы.

— А что еще?

— Еще там лежит одна важная вещица…

— Что за вещица?

— Рукоятка от трости.

— Что?! — Я от удивления потеряла дар речи. Неужели это та самая рукоять, которую я видела на портрете епископа? Та самая, о которой рассказывала старая хозяйка магазина? Та самая рукоять, которой убили моего отца?

Ева по-своему истолковала мой возглас. Должно быть, подумала, что я удивилась — мол, столько внимания какой-то рукоятке.

— Да, рукоятка! — повторила она. — Мать… моя мать… отдала мне ее, когда вернулась из Петербурга, после того…

Она не закончила фразу — наверное, у нее перехватило горло.

— После того, как убила моего отца! — продолжила я за нее.

— Она не виновата! Она была не в себе! — выпалила Ева. — А он обманул ее, обещал вернуться, морочил ей голову, писал, что бросит твою мать и приедет к нам!

Да, характер своего отца я определила совершенно правильно. И бабушка, конечно, хорошо его знала, оттого и сделала все, чтобы я о нем не вспоминала.

— Она приехала и задала ему конкретные вопросы, а он начал юлить и насмехаться над ней. Ну, она и… вышла из себя… и стукнула его ручкой…

Ага, стукнула… Била с такой силой не раз и не два…

— А разве ее не сняли с поезда по дороге? Так мне сказала моя мать…

— Ничего подобного! Она приехала и отдала мне эту рукоятку.

— Ты же была ребенком…

— Ага, а мама сказала: «Ты уже большая… сохрани эту вещь, и никому ее не отдавай, и никому не показывай, иначе меня посадят навсегда…» А потом за ней пришли, и она стала как овощ…

— Ну да, это ведь орудие убийства! Непонятно только, почему она не выбросила эту рукоятку в реку или еще куда-то…

— Она сказала, что ее нужно сохранить. Что она очень важна. И я ее хранила все эти годы. Я только ее и взяла с собой, когда в Петербург приехала. И еще портрет…

— Какой портрет? — Я вспомнила, что видела в ее потайной квартире портрет епископа.

— Мама говорила, что это портрет его, Орловского, предка. Он ей показывал в альбоме каком-то репродукцию. А она нашла художника одного, который сделал копию по картинке в альбоме. Хороший был художник, только пил сильно, потом по пьяному делу замерз зимой в сугробе… Мама ему на день рождения портрет этот подарила.