|
Зайцев был в черном рабочем халате, а руки прятал за спину. «Укольчик, укольчик», — запел Зайцев, и столько было в его протяжном голосишке жути, что Певунов не осмелился спросить, какой имеется в виду укольчик. Лицо Зайцева расплывалось, как расплываются все лицо во сне. «Укольчик мы сделаем тебе, Сергей, профилактический», — продолжал гундосить ветеринар и все прятал руки. «Не надо!» — попросил Певунов, понимая, однако, что его слова ничего не изменят. «Надо! — нормальным голосом возразил Зайцев. — Обязательно надо. От бешенства и ящура». «От ящура зачем?» «Всем делаем, — обиделся ветеринар. — А ну давай, не тяни!» Медленно понес Зайцев руку из–за спины, и Певунов далеко изогнул шею (во сне она вытягивалась), чтобы побыстрее увидеть, что он там прячет. Покрытая чешуей, выползала, выныривала из пальцев ветеринара змеиная, шипящая головка. И была она еще и крысиная, и паучья и черт–те знает какая, но гибельная неотвратимо. Попятился Певунов — сзади яма, там тоже кто–то копошится, не видать кто. «Укольчик, укольчик! — снова заныл ветеринар. — Да чего ты пятишься, дурила? Не больно совсем. Вжик — и готово. Всех обеспечиваем». Ближе жало, ближе. Нет мочи отстраниться. Глаза закатываются — хоть бы не видеть… Голову дернул резко — затылком о спинку. Очнулся, провел ладонью по лбу — мокрый, в поту. Чепуха! Поживем еще без укольчиков. Уберегся. А не проснись вовремя — конец, амба!
— Приехали, что ли? — капризно спросил Федя Купрейчик, у которого скоро смена заканчивалась. Голубиное озеро открылось им сразу со всеми причиндалами: с карточными домиками на берегу, с дощатой пристанью, с соснами, погрузившими ноги в матовую гладь. Вон и хибарка Сидора Печеного выглядывает из–за деревьев, как вор из–за плетня. Людей не видно. Большинство домиков с сентября пустуют, до весны они все под надзором Печеного. Озеро загадочное: ранней осенью вода в нем резко остывает, и всякая рыба враз перестает клевать. Что тут делать отдыхающим без рыбалки и без купания? Зато летом здесь рай. Пляж песчаный, дно твердое, вода — пей, кипятить не надо. А рыба! Щука, окунь, караси по полкило. И главное — навалом. Умеючи — ведро за два часа натаскать можно, коли рука не отсохнет выдергивать… Певунов вылез из машины, потянулся, вдохнул полной грудью: терпкий воздух — хорошо! — Мне ждать или как? — спросил Федор, демонстративно поднеся часы к носу. — Езжай, — махнул Певунов. — Да, вот, не в службу, а в дружбу, заскочи ко мне, передай, я на озере у Печеного заночую. Узенькой тропочкой Певунов спустился к жилью Печеного. Снаружи это была неказистая хижина, похожая на ту, в которой проживала баба–яга в киносказках Роу: два хилых оконца, стены, поросшие мхом и заслизневшие, перекошенное крылечко, обитая какими–то тряпками дверь, — все оставляло впечатление неухоженности и даже беды. Певунов постучал, не дождался ответа, толкнул дверь коленом и вошел. Внутри — другое дело: слева кухонный закуток, прямо — горница, убранная наподобие городских квартир: мебель из карельской березы, яркие акварели на стенах и, венец всему, цветной телевизор, удобно прилаженный напротив шикарного дивана. Книжные полки забиты книгами в добротных обложках. Сидор Печеный не запер свое добро, значит, был где–то рядом и видел, как Певунов вошел к нему в дом, и, конечно, узнал его. Усмехнувшись, Певунов опустился на диван, чиркнул зажигалкой, блаженно затянулся дымом. С Печеным была такая история. Когда лет двенадцать назад Певунов был назначен начальником торга, в городе вовсю процветал подпольный бизнес. Магазины были пусты, зато на толчках, на базаре «с рук» можно было приобрести любые товары, начиная с умопомрачительных сверкающих водолазок, коим позавидовал бы сам Сличенко, и кончая югославской зубной пастой с ромашковой эссенцией. |
