На обходе доктор Рувимский сообщил, что операция назначена на понедельник, то есть через два дня на третий.

— Два дня, значит, осталось блаженствовать? — улыбнулся Певунов.

— Не стоит так шутить, — Рувимский перед ответственными операциями становился суеверен. На его счету было много удач и много смертей. Он всегда помнил об этой статистике.

В Певунове он до сих пор не мог разобраться, и это действовало ему на нервы. Доктор Рувимский стремился упростить для себя больного, низвести его по возможности на уровень простейших функций, чтобы не отвлекаться во время работы.

Он раз подсел к Певунову на кровать.

— Как спите? Без снотворных спите?

— Сплю отменно, — усмехнулся Певунов. — До того разоспишься, что наяву сны снятся. К чему бы это, доктор?

— Я в сны не верю, — сказал Рувимский с большой силой отрицания, точно его могли заподозрить в обратном. — У вас тут компашка собралась с мистическим уклоном, доложу я вам. Надо бы вас, конечно, расселить, пока не поздно. Пока вы секту не организовали за спиной медперсонала. Вся надежда на Газина. Вам, Леня, ничего наяву не снится?

Газин обрадовался возможности побалагурить с таким партнером. Тем более у него накипело:

— Самый вредный — вот этот дед. Как проповедник потусторонних явлений. Он, Вадим Вениаминович, накурится по две пачки в день, а после напрямки выходит на связь с привидениями. Пугает нас с гражданином Певуновым, а также отбивает веру в великую силу медицинского лечения. Но я с ним борюсь беспощадно, как материалист и бывший член ДОСААФ.

Исай Тихонович засопел, но сдержался. Последнее время он редко отвечал на выпады Газина, раз и навсегда разочаровавшись в его умственных способностях. Певунов, напротив, нравился ему корректным обращением и внушительной неподвижностью, но потолковать с ним редко удавалось, ибо тот большей частью притворялся спящим.

Рувимский не отводил взгляда от лоснящегося улыбкой Певунова. Как–то затормозился на его лице, не мог оторваться. Это было не очень вежливо. Глаза Певунова, покрасневшие, с маленькими точечками зрачков, в отличие от многих виденных им глаз больных, ничего не сообщали, а, скорее, наоборот, занавешивали сущность этого человека. Они были безразличны, как бумага.

— Вы не волнуйтесь, доктор, — успокоительно произнес Певунов, — я кролик доверчивый.

Рувимский поднялся рывком и ушел, не сказав ни слова.

— Ходют, принюхиваются, — недовольно заметил Исай Тихонович, — верно ты сказал, Сергей Иванович, все мы для их кролики. Ох пора мне, видно, домой подаваться! Погостил, и будя. Не божеское это дело тут без толку валандаться. Да и телевизор второй день поломатый, починить некому… Пожалуй, погляжу, как они с тобой обойдутся, да и отправлюсь. А то, того гляди, самого на стол уволокут.

— Дремучий ты все же старик, — разозлился Газин. — Тебя лечат, обследуют, кормят бесплатно, а ты вместо благодарности их же и хаешь. Это по–божески? Тебя что, силой сюда привели? Под конвоем?

— Зачем под конвоем, сам пришел.