— Я еще вечером загляну, хорошо?

— Не стоит, Даша, ей–богу. Разные предоперационные процедуры, ты же понимаешь.

— Тебе виднее, Сережа. Я буду завтра за тебя молиться! — Чуть помешкав, все же решилась коснуться его щеки губами.

Дежурила медсестра Кира. Уразумев, что видит перед собой законную супругу Певунова, она сделалась недоброжелательной. «Прискакала, голубушка!» — подумала с осуждением. Дарья Леонидовна заговорила с ней больше от тоски, нежели из необходимости что–либо выяснить. И лучше бы не заговаривала. Поначалу на вопросы Кира отвечала односложными «да», «нет», но, когда Дарья Леонидовна осведомилась, не нужно ли завтра принести что–нибудь особенное, Кира выпалила уже с откровенным раздражением:

— Не утруждайтесь, гражданочка. Вашему мужу все необходимое исправно приносят.

— Кто?

— Вам лучше знать. Молодая женщина, красивая такая. Наверное, родственница ваша?

Дарья Леонидовна услышала как бы звук воды, текущей из прохудившегося крана, руки и ноги ее налились истомой. Она уходила из больницы, точно волоча на себе мешок с камнями. «Неужели? — думала она, осторожно нащупывая стук сердца под левой грудью, — Не может этого быть. Он не смеет! За что? Это больше, чем предательство. Это же изуверство какое–то. За что?» Она понесла свои стенания по московским улицам, и прохожие с любопытством оглядывались на прихрамывающую женщину в норковой шубе, по виду более чем обеспеченную, ухоженную, но тем не менее издающую тоскливые звуки, похожие на подвывание голодной собачонки.

Ближе к вечеру Певунова охватило необычайное возбуждение: он перешучивался с Газиным, задирал Исая Тихоновича, у сестры Киры выпрашивал мензурочку спирта, уверяя, что будет им растираться. Громким голосом предложил хором спеть перед сном «Катюшу». Его не поддержали, и Исай Тихонович кстати припомнил супругу Авдотью.

— Супружница моя тоже перед тем самым, как отбыть, такая суматошная сделалась, — сказал, ни к кому не обращаясь. — Все по квартире до ночи летала — шнырь, шнырь. Я ей говорю: «Чего тебя дьявол колобродит, ложись уже!» А она хохочет, как хмельная. Той ночью и отмаялась.

Утром Кира заставила его выпить три таблетки и сделала укол, от которого у Певунова вскоре неприятно пересохло во рту. За ним пришли две незнакомые медсестры и мужчина–санитар. Они раздели Певунова и перевалили на каталку. Сергей Иванович как мог помогал им руками. В операционной его поджидал Рувимский. До погружения в наркоз они успели немного поболтать.

— Ну как? — спросил Рувимский командирским тоном.

— Лучше некуда, — ответил Певунов, выискивая в уже тускнеющем свете врача и старательно ему улыбаясь.

— А будет еще лучше, — заверил Рувимский. — Вопросы имеются?

У Певунова был вопрос, и он его задал, преодолевая неловкость:

— Скажите, Вадим Вениаминович, по–вашему, в чем смысл жизни?

Рувимский подмигнул анестезиологу, ответил сразу, будто заранее готовился:

— По–моему, в своевременном хирургическом вмешательстве.

Певунов лежал на животе, руки его охватили зажимы. В таком положении ему трудно было поддерживать беседу.

— У вас какой–то утилитарный подход, доктор. Смысл жизни не может быть в чем–то конкретном. Он шире.

— Ну, ну, допустим, — согласился Рувимский с горной высоты. — После поговорим, Сергей Иванович, сейчас не успеем…

— Очень жаль! — буркнул Певунов. Последним его осознанным желанием было слезть со стола, такого неудобного и узкого, и выйти в коридор покурить.