– Ну, ты жестокий. А это точно не тот мешок?

– Дима, ЭТОТ мешок я в руки не брал, а если ты хочешь знать еще подробности, то…

– Да, да, я помню. Если ты мне их расскажешь, ты должен будешь меня убить… Дело-то прекратили?

– Нет, конечно! Его минимум два месяца будут расследовать, потом попробуют прекратить по какому-нибудь стремному основанию.

– В смысле стремному?

– Ну, по «не реабилитирующему основанию». Тьфу, еле выговорил. Не за отсутствие состава или события преступления, а что-то типа амнистии, примирения сторон, взятия меня на поруки трудовым коллективом.

– Разница есть? Главное же, что уголовное дело прекратят?

– Дима, первые два случая означают, что тебя оклеветали или дело завели без оснований, и ты ни в чем ни виноват. А остальные варианты означают, что ты виноват, но типа ты свою вину признал, и тебя простили. И эта запись напротив моей фамилии в информационном центре МВД до скончания веков останется. А на фига мне такой компромат? И вообще, если у тебя возникнет подобная ситуация, ты, прежде чем что-то подписывать, найди своего старого друга Пашу Громова, чтобы он тебе посоветовал что-то дельное. А то обманут не задорого, улыбаясь и рассказывая, что тебе искренне и по-дружески помочь хотят. Мне вчера следователь Кожин так улыбался, так со мной дружить хотел, а сам все старался всякое дерьмо в протокол написать, типа, что я раскаиваюсь.

– Слушай, мне кажется…

– Мля, Дима, ты просто поверь мне и все! Я не хочу тебе ничего доказывать. Без обид, но если хочешь поспорить, для начала хотя бы Уголовно-процессуальный кодекс, в части прекращение уголовного дела, прочитай. А сейчас дискутировать я с тобой не буду, ибо ты совсем не в теме.

– Да я не обижаюсь, просто такая мутотень это право. И что ты будешь дальше делать?

– Обжаловать, писать во все инстанции. Мне такое пятно в биографии не нужно.

– Не, мне кажется, что ты уже перебарщиваешь! Ну прекратят дело и бог с ним, главное, что на зону не поедешь. (Дима не знал, и надеюсь, что не узнает, что вовремя медведевского перекрашивания милиции в полицию, чтобы не платить деньги сокращаемым, всех серых братьев прогнали по всевозможным учетам, после чего поперли из органов всех, кто двадцать лет назад был осужден за мелкое хищение, хулиганство или когда-то попался пьяным за рулем. Хоть это было абсолютно незаконно, но Министерство финансов требовало сокращения расходов.)

– Самое главное, Дима, мне не понятно, почему сразу уголовное дело возбудили при отсутствии доказательств, а не оставили материалами проверки. Могли бы десять дней меня мурыжить. Неужели кто-то посчитал, что я в чем-то признаюсь? Ладно, все равно ни до чего не додумаюсь. Куда пойдем?

– Слушай, Паша, меня Ленка просила пораньше зайти, она что-то приготовила, давай я сейчас пойду на ужин, а через полтора часа где-нибудь здесь встретимся. Мне куда подойти?

– Ты только там, у Ленки, за полтора часа не объешься. Давай к арке на Диктатуры подходи, я через полтора часа там ждать тебя буду.

– Здравия желаю, милиционер роты ППС Дорожного района, рядовой милиции Громов. Куда вы направляетесь, товарищ? – я представился и отдал честь.

Мужчина на вид лет сорока пяти, в хорошо сидящем сером костюме с голубым галстуком и светлой рубашке в тон, чуть покачиваясь, смотрел на меня с доброжелательным любопытством.

– Я домой иду, товарищ милиционер, на работе немножко устал, вот сейчас к семье иду.

– Где вы живете?

– Вон мой дом, улица Убитого чекиста, дом шестнадцать.