Уилбур посмотрел на коричневую жидкость. Он попытался представить себе, каково ему будет, когда он забудет обо всем – забудет, кто он, кто его родители, как он прожил жизнь... И в этот последний момент своей сознательной жизни он понял, почему индейцы именно так наказывали своих преступников. Он сделал глоток и попрощался с самим собой.

Жидкость оказалась на удивление сладкой и приятной. Уилбур думал, что он успеет отметить про себя, когда она начнет действовать и что мелькнет в его памяти в последние секунды.

Эта мысль недолго продержалась у него в голове. Он стоял посреди комнаты, на него смотрели какие-то люди, а во рту было сладко. Он не знал, плохие это люди или хорошие. Он не знал, что он в Калифорнии. Он знал, что светит солнце и какой-то милый человек говорит, что сейчас ему смажут чем-то спину и тогда спина, которую он чем-то обжег, перестанет бо-бо. Но Уилбур Смот толком не понял и этого. Он не знал, что значит обжег. Он даже не знал, что такое бо-бо.

Он лежал на полу, потому что еще не умел ходить.

Глава вторая

Его звали Римо, и он опять учился. Но на этот раз дело шло медленнее, а стена не слишком его вдохновляла. И тело не было таким же живым, как раньше.

С берега дул ветер и нес песок на вымощенную камнем дорожку, огибающую высокое роскошное здание. Песок осыпал кусты, стопы и голые лодыжки Римо. За спиной, над темным Атлантическим океаном, всходило красное солнце. На Майами-Бич было тихо – только где-то вдалеке крысы копошились в мусорных баках. Римо кожей чувствовал соленый морской воздух – влажный, теплый и живительный. На его губах был привкус соли, а над ним всеми своими пятьюдесятью этажами нависала кирпичная стена, уходящая в ночное небо.

А раньше бывало так просто. Теперь ему приходилось начинать все сначала. В самый первый раз – это было много лет тому назад – он начал сверху и спустился на землю. Это была проверка, поддастся ли он страху, способен ли он подавить это чувство, мешающее телу двигаться гак, как оно на это способно.

Он коснулся ладонями кирпичной кладки и подушечками пальцев ощутил швы строительного раствора, крошащийся цемент. Его тело вжалось в стену, будто под давлением, исходящим от позвоночника, от дыхания, от всего тела, которое так редко в истории человечества использовалось на все сто процентов. Пальцы его ног ощущали влажную поверхность кирпичей и так точно находили точки опоры, что тело оставалось в равновесии на отвесной стене. Затем то же самое: подушечки пальцев на цементе, пальцы ног на кирпичах. Тело скользнуло вверх по стене. Римо щекой чувствовал мельчайшую вибрацию фундамента, глубоко уходящего в скалистую породу.

Щека терлась о кирпичи, руки, как у пловца, выбрасывались вперед и цеплялись за стену, ноги толкали тело вверх, и тело послушно двигалось вверх, руки вверх, руки вниз, ноги вместе, пальцы ног отталкиваются от стены, руки вверх, пальцы ног внизу, руки вниз, пальцы ног идут вверх все быстрее и быстрее. И по мере того, как Римо оставлял позади себя окна, по мере того, как крыша здания становилась все ближе и ближе, к нему возвращалась былая легкость. Былая плавность движений Былое совершенство. Ему говорили, что так оно и будет.

Если бы за ним кто-нибудь наблюдал, то увидел бы перед собой плывущего по стене человека. Именно так все это и смотрелось. Но самое удивительное заключалось в том, что ничего удивительного в этом не было – человек передвигался, не нарушая никаких законов природы Взору наблюдателя предстало бы самое что ни на есть естественное зрелищ.

– Не так уж плохо, – донесся с крыши тонкий скрипучий голос.

Римо сгруппировался, как ныряльщик перед прыжком, и приземлился на крышу.