– Может, они не умерли, – не сдается Уэбб.

В его глазах еще теплится надежда пополам со страхом. Но Уилл точно знает.

– Они умерли, Уэбб, – шепчет он, закрыв лицо руками.

Уайатт хочет пойти со мной, но я угрожаю, что свяжу его, если он попробует высунуть нос из повозки.

– Оставайся здесь с Уэббом и Уиллом. И не смей выходить, вы все не смейте, пока я за вами не вернусь.

Уайатт сжимает ружье, его пыльное лицо исчерчено дорожками от слез, но подбородок упрямо выпячен, будто он готовиться спорить.

– Оставайся здесь, – повторяю я, глядя ему в глаза.

Он коротко кивает, сильнее стискивая ружье, и я отворачиваюсь, прихватив свое. Оно мне не понадобится, но я все равно беру его с собой. Я подхожу и осматриваю место происшествия. Две повозки, одна обгорела, другая превратилась в гору углей. Волов забирать не стали. Они, ничуть не пострадавшие, толпятся у водопоя. Когда я приближаюсь, они поднимают головы и смотрят на меня, а я – на тела, которые лежат поодаль.

Макушка Уильяма Мэя превратилась в открытую пузырящуюся рану. Кровь залила землю между ним и Уорреном, распластанным лицом вниз с раскинутыми возле головы отца ногами. Гомер Бингам лежит спиной к остальным с вытянутыми вперед руками, будто он, хватаясь за землю, пытался дотянуться до чего-то. Может, он силился добраться до жены, но не прополз и фута, прежде чем его убийца снял с него скальп.

Меня поражает такая унизительная смерть. Не просто сам факт смерти. Мне доводилось видеть смерть, но не такую, и глубокий, невыразимый стыд переполняет мою грудь. Такую смерть я понять не могу. Мне ничего не остается, кроме как вернуть им хоть толику достоинства и скрыть их от глаз мальчишек, ждущих в моей повозке. Смочив платок водой, я, как могу, стираю большую часть крови с их лиц и прикрываю шляпами запекшуюся кровь на их головах. А затем готовлюсь увидеть остальное.

Повозка семейства Мэй пострадала меньше, хотя холщовая крыша обгорела, а кузов обуглился. Я догадываюсь, что это фургон Уильяма, потому что у него не хватает колеса. Внутри я нахожу почерневшие припасы и покрытые копотью одеяла, но больше ничего. Ремни, державшие кормушку и бочку с водой, расплавились и порвались, и весь груз вывалился на землю. Бочка укатилась к дымящимся останкам второй повозки. От фургона Бингамов не осталось ничего, кроме обугленного остова, из которого торчит одна-единственная ивовая ветка. Только чугунный котелок, совсем не пострадав, торчит посреди неясной кучи углей, от которой исходят жар и едкий запах. Я заставляю себя подойти ближе.

От них мало что осталось: ни волос, ни формы, ни клочка кожи. Я не могу сказать, кто есть кто и как они умерли. Я вижу лишь обуглившиеся остатки двух тел, присыпанные пеплом, лежащие рядом и прикрытые небольшим обломком фургона, который упал на них. Мое горло сжимается от боли, сердце колотится, а руки не слушаются. Я отворачиваюсь и стараюсь выровнять дыхание. Я не знаю, что мне делать.

Уинифред. Уильям. Уоррен. Бингамы. Мальчики. Наоми.

– Аака'а, – со стоном выдыхаю я. – Наоми.

Я не знаю, где она. Не знаю, как найти ее, и не могу бросить семейство Мэй. Ни мальчишек, ни их погибших родных. Наших родных. Они и мои тоже. Это семья Наоми. А я обещал Уильяму, что позабочусь о них.

Я беспомощно озираюсь в поисках какой-нибудь подсказки. Инструменты Уильяма разбросаны возле колеса, которое он чинил, и я вдруг понимаю, что нужно сделать. Я только что потратил целую неделю, собирая фургон, поэтому хватаю нужные инструменты, забираюсь под уцелевшую повозку и выкручиваю болты, которые соединяют кузов с основой. Убрав их, я сталкиваю кузов с рамы, вываливая на землю обгоревшие припасы и остальное содержимое.