Уже шесть дней прошло с тех пор, как мы покинули форт. Все эти дни я молюсь, постоянно оглядываясь. Мы доходим до родников Сода-Спрингс, вода в которых булькает, будто кипит, хотя на самом деле она холодная. В одном месте вода периодически выстреливает в воздух столбом с громким ревом и свистом, так что источник видно и слышно издалека. Несколько человек решают развлечься, бросая в источник предметы разной тяжести и размера, желая посмотреть, подбросит ли их в воздух. Джеб Колдуэлл кладет на него седло, рассчитывая прокатиться на водяном столбе, но парнишку мгновенно опрокидывает струей. Он остается цел, но Эмельда очень сердится. Вода здесь странная на вкус, но не то чтобы неприятная. Она шипит и булькает во рту, и Эбботт говорит, что ее можно пить.

– Такой странный вкус у нее из-за минералов. Некоторым даже нравится. Говорят, полезно для желудка.

Через четыре мили после источников горная цепь, растянувшаяся прямо перед нами, вдруг обрывается, и Бэр-Ривер, вдоль которой мы шли уже много миль, резко огибает последнюю скалу и поворачивает в обратном направлении. Мы добрались до Шип-Рок, где нас ждет еще одна развилка. Дорога делится на две: одна идет на север к Форт-Холлу и Орегонскому пути, а вторая дорога, более старая, – прямиком на запад, в Калифорнию.

– Сейчас всего лишь полдень, но давайте остановимся и разобьем лагерь, – говорит Эбботт. – Нас ждут сто тридцать две мили сухой, трудной дороги, так что сегодня дадим животным отдохнуть и набраться сил. Готовьтесь выходить рано утром.

– Мы обещали Уайатту и Джону, что дождемся их у Шип-Рок, – возражаю я, стараясь держать себя в руках.

– Я сказал Джону, что мы свернем у Шип-Рок, – мягко отвечает Эбботт. – Но он знает, что ждать мы не можем.

– А если он вовсе не придет? – встревает мистер Колдуэлл. – Тогда получится, что мы ждали впустую.

– Он придет, – успокаивает Эбботт, похлопывая меня по плечу. – Не сомневайся. Вот увидишь, к утру будет здесь, помяни мое слово.

Но Джон не появляется, и караван выходит через несколько часов после рассвета. Наши животные напоены и сыты, бочки наполнены водой, а дорога уже ждет. Я оставляю на дереве еще одну записку с желтым лоскутом. Я стараюсь не поддаваться сомнениям, но даже мама начала задумываться.

– Они позаботятся друг о друге, – говорит она, – как в прошлый раз.

Я киваю и заставляю себя дышать ровнее, чтобы сдержать слезы. Мы не говорим об этом. Мы не озвучиваем свои страхи и предположения о том, что их могло задержать, но я знаю, что мамина голова тоже полна мрачных мыслей, и она, как и я, часто шепчет молитвы.

Ко всему прочему, у меня начались месячные. Кровь пропитывает панталоны, бедра трутся друг о друга, а поддерживать чистоту невозможно. Я говорю себе, что отсутствие Джона мне только на руку. Может, когда он вернется, все уже закончится и мне не нужно будет беспокоиться о нашей близости.

Мы проходим десять миль мимо кустиков шалфея и вулканических камней, прежде чем Эбботт трубит в рог и сворачивает с дороги в поисках родника, который непременно должен быть где-то рядом. Мы уже начинаем строить повозки вокруг жалкого клочка зелени в паре миль от дороги, когда папин фургон налетает на камень, и колесо ломается, а Элси Бингам, сидящая на Тюфяке, говорит, что вот-вот родит.

– Я не могу ехать дальше, – стонет она. – Мне нужно спуститься.

У нее начались схватки, и она боится упасть с мула. Мы с мамой помогаем ей спешиться и прийти в себя.

– Может, еще не скоро, Элси, – успокаивает ее мама. – У тебя первый ребенок, ты же слышала, как бывает. Лучше всего тебе сейчас отдохнуть, пока повозки остановились, а схватки еще редкие.