Стоило мне перевести, и Покателло начинает кричать:

– Они на нас напали! Они начали бой!

Уже в который раз старый вождь поднимает руки, призывая всех к порядку.

– Пусть забирает женщину. Это справедливо. Но ребенок останется у нас, – выкрикивает Биагви. Его голос звонко разносится над поляной, а отблески огня пляшут на его коже.

Магвич презрительно сплевывает, но остальные замолкают. Наоми в отчаянии переводит взгляд с одного лица на другое, пытаясь понять, что произошло.

– Отдайте их обоих. Брат Биагви был отомщен, – громко возражает Вашаки, но вожди, сидящие вокруг костра, качают головами.

– Мы будем голосовать, – объявляет старый вождь, и трубку снова начинают передавать по кругу.

Один за другим участники совета высказывают свое мнение. Вашаки требует отпустить обоих, Покателло – оставить обоих. Остальные согласны с Биагви. Брат за брата. Женщина, держащая на руках Ульфа, плачет, а Биагви потрясает копьем. Наоми стоит посреди всего этого беспорядка, и ее лицо светится надеждой. Магвич держится поблизости, а старуха воет, вцепившись в ее руку. Старый вождь встает и показывает на Наоми, а потом на меня.

– Иди, – говорит он по-английски, а потом повторяет по-шошонски.

Старуха отпускает Наоми и, будто сраженная стрелой, с криком падает на землю, а Магвич поворачивается спиной к совету. Наоми кидается ко мне. Ее губы дрожат, по щекам текут слезы, запачканные краской пальцы сжимают юбку. Секунда, и она падает в мои объятия, прижимаясь лицом к моей груди.

– Забирай женщину и ступай с миром, – говорит мне старый вождь.

– А как же мальчик? – в отчаянии кричу я, обнимая Наоми.

Но вожди уже встают. Совет окончен. Решение принято.

– Его воспитают как родного сына. Он будет, как ты, «двуногим», – говорит Вашаки. – Биагви – человек чести. Мальчику не причинят вреда.

Он по-прежнему стоит рядом со мной, но его взгляд устремлен на женщину в моих объятиях, которая еще ничего не поняла.

– Джон… А как же Ульф? – Наоми начинает отстраняться, вглядываясь в мое лицо и озираясь в поисках малыша.

Вашаки отворачивается. Я не могу сказать ей. Не могу произнести эти слова. Но она сама понимает ужасную правду и начинает вырываться, сопротивляться и плакать, но я не отпускаю.

– Я не могу оставить его, Джон. Не могу! – исступленно молит она.

– А я не могу оставить тебя! – кричу я, уткнувшись в ее волосы и встряхивая ее. Тяжесть последних двух недель разом обрушилась на мои плечи. – Я тебя не оставлю!

Я отстраняюсь, чтобы она увидела мое лицо, мое собственное дикое отчаяние, и в ее глазах появляется осознание, будто она начинает просыпаться ото сна. Я вижу отражение пережитого мной ужаса, страха и страданий. У Наоми подкашиваются ноги, и она падает с душераздирающими всхлипами. Я поднимаю ее на руки и уношу в темноту, покидая поляну, где уже начинается танец со скальпами.

Наоми

Он все идет куда-то, крепко обхватив меня руками. Слезы катятся по его лицу и капают на мои щеки. Или это мои собственные слезы. Я уже ни в чем не уверена. Когда он наконец останавливается, вокруг нет ни костров, ни жилищ. Не слышно голосов, полных странного ликования. Есть только усыпанное звездами небо и стебли травы. Джон тяжело дышит. Он долго нес меня на руках, но и сейчас не отпускает, просто опускается на землю и сажает меня к себе на колени, продолжая обнимать. Он плачет будто впервые в жизни, будто вся боль, накопившаяся за двадцать с лишним лет его существования, разом вышла на поверхность, а я лежу в его объятиях, пустая и бесполезная, и не могу его утешить.