Сонных детей, задремавших на коленях у матерей, отправляют спать, после чего по кругу идет бутылка, и начинаются истории. Я сижу не в кругу мужчин, а чуть в стороне, прислонившись к седлу. Со мной Наоми. Потерянная Женщина садится рядом и, когда до нас доходит бутылка, делает большой глоток, передает напиток Наоми и смотрит на нее так, будто хочет сказать: «Пей». Наоми подчиняется, тут же давится и протягивает бутылку мне, утирая рот тыльной стороной руки. Я тоже отпиваю и передаю спиртное дальше. Оно невольно напоминает мне о том, как Вашаки предложил мне виски, когда я рассказал, что Наоми захватили в плен. Я прогоняю эту мысль. Не сегодня. Я нашел Наоми, и сегодня ничто другое не имеет значения.

Старый воин рассказывает легенду о белом бизоне, который никогда не умирает, а я шепотом пересказываю все Наоми, которая постепенно погружается в сон. Когда я предлагаю ей пойти спать, она отказывается, и я предлагаю ей положить голову мне на колени и подремать. Ее волосы высохли и волнами обрамляют лицо. Наоми не стала их заплетать, и мне это нравится.

Потерянная Женщина склоняется над ней, гладит ее по щеке и тихо бормочет:

– Она возвращается.

– Да, – шепотом отвечаю я, тронутый такой заботой. – Кажется, да.

– Оно ей помогает.

Потерянная Женщина улыбается, но в ее глазах читается какой-то скрытый смысл, и я не совсем понимаю, говорит ли она об алкоголе или о чем-то другом.

– Придает храбрости и согревает, – поясняет старушка.

Я киваю.

– Царство духов. Оно присматривает за нами. Иногда я вижу на снегу их следы.

Я поворачиваюсь к ней, озадаченно нахмурившись, но Потерянная Женщина встает, ссутулившись, и маленькими шагами направляется к своему вигваму. Сегодня она много работала, и все ее тело ноет от усталости.

Вокруг костра начинают рассказывать истории о прошлых охотах и бесконечных битвах с кроу. Я слушаю и думаю, сколько лет этим рассказам и как долго еще их будут передавать из уст в уста. В долине Уинд-Ривер ничего не менялось тысячу лет, а может, и больше. Но тысячелетие подходит к концу, и Вашаки это знает, поэтому молча сидит у костра, слушая рассказы стариков и смех молодых воинов. Я встречаюсь с ним взглядом, и меня вдруг охватывает усталость. Я бужу Наоми, которая поднимается с заспанными глазами и бредет в наш вигвам в поисках воды и местечка помягче. Вашаки окликает меня тихим, теплым голосом:

– Ты теперь охотник на бизонов, брат. Они будут тебе сниться. Не стреляй.

Воины смеются, Вашаки улыбается, и я желаю им всем доброй ночи.

* * *

Мне снятся не бизоны. Во сне я вижу волов, тянущих повозки. Мне снится Одди, которого бросили в пустыне, и Наоми, сидящая рядом с ним. Она рисует портреты людей, которых мы больше никогда не увидим. Я просыпаюсь, вздрогнув и тяжело дыша, не понимая, где нахожусь. А потом Наоми берет меня за руку, и я вспоминаю.

– Тебе приснился плохой сон, – шепчет она.

– Не плохой, – шепотом отзываюсь я. – Просто странный… Полный одиночества.

Она привстает, доползает до фляжки и протягивает ее мне, как будто вода может спасти от одиночества. Я делаю глоток, хотя и не испытываю жажды, и даю попить ей. Наоми снова ложится, но мы оба не можем заснуть, и после долгого молчания она спрашивает:

– Не хочешь рассказать мне свой сон?

– Иногда мне снится Одди.

Остальное я оставляю при себе, а она и не спрашивает, но через несколько секунд скидывает шкуры в сторону и ложится мне на грудь, прижимаясь щекой к сердцу.