– Я бы не отказался.

В первую секунду Вашаки удивленно хмурится, может даже немного обиженно, но потом на его лице вспыхивает улыбка, и он издает смешок, грубый и немного сдавленный, будто ему в горло попала муха.

– Ты словно человек, который стоит, расставив ноги по разным берегам реки, и пытается жить одновременно на индейской земле и на белой, – говорит он, и в его голосе уже не слышно гнева.

– Потому меня и зовут Две Ноги, – пожимаю плечами я. Так было всегда, но теперь я наконец примирился с собой.

– Может, мы все стоим на двух берегах, – задумчиво произносит он. – Живем одновременно во вчерашнем дне и в завтрашнем.

Как часто бывает после разговоров с Вашаки, я погружаюсь в печальные раздумья. Похоже, берега нашей реки осыпаются, и скоро вчерашний день исчезнет окончательно. Через несколько дней Вашаки приходит ко мне с вопросами о земледелии. Он явно думал о моих словах.

– Я не так-то много знаю, – признаюсь я. – Я ведь не фермер. И отец мой не фермер. Племя моей матери выращивало кукурузу, но урожай постоянно сжигали сиу. В последний раз, когда я вернулся к ним, вся деревня оказалась сожжена, а люди ушли.

– Твой отец занимается мулами, – вспоминает Вашаки.

Мы уже говорили об этом. Я киваю:

– Он разводит их, объезжает и продает. Возделывать землю он не хотел и ничего в этом не понимал.

– Я тоже не хочу возделывать землю, – говорит Вашаки, поджав губы. – Но когда стада исчезнут, мой народ будет голодать.

В таком месте, как это, сложно представить, что стада однажды исчезнут и кому-то не хватит пищи. Кругом стоят деревья в ярком убранстве, в долине царит изобилие, но я понимаю тревогу Вашаки. У него внутри тоже живут змеи. Я обещал позаботиться о семействе Мэй – и не то чтобы очень хорошо справился с задачей, – а Вашаки отвечает за весь свой народ.

– Ты тоже занимаешься мулами, – меняет тему он, оставив разговоры о земледелии и показывая на мою троицу, Самсона, Будро и Далилу, которые пасутся среди лошадей. А ведь в начале пути их было двенадцать.

– Под силу ли заводчику мулов укротить дикую лошадь? – спрашивает Вашаки.

Некоторые из лошадей, украденных у кроу, оказались необъезженными и продолжают сбрасывать с себя всех, кто пытается с ними справиться. Я в последнее время был занят другим делом: заготовил дров, чтобы женщины часами не собирали хворост по лесу, когда выпадет снег. Однажды я услышал, как некоторые мужчины жалуются вождю, что я их позорю, делая женскую работу. Не успел я и глазом моргнуть, и Вашаки уже встал рядом со мной и принялся бодро работать топором. Теперь у нас столько дров, что хватит всей деревне на шесть месяцев. Потерянная Женщина, увидев нас, опешила, но ничего не сказала. Вот и теперь я занят тем же самым. Колка дров помогает мне развеяться. Вашаки на этот раз не помогает мне: он уже доказал своим людям все, что хотел. Но в его глазах блестит хитрый огонек.

– Я объездил столько мулов, что уже сбился со счета, – говорю я, возвращаясь к заданному вопросу. – Разница не такая уж и большая.

– Лошади сильнее брыкаются и быстрее скачут, – возражает он, сверкая глазами. Он показывает на серого жеребца с черной гривой и скверным характером. – Если объездишь вон того, можешь его забрать. Тогда воины увидят, что ты можешь делать и женскую работу, и мужскую.

Я откладываю топор, вытираю пот со лба и направляюсь к лошадям. Вашаки, смеясь, следует за мной, подзывая своих людей, которые смотрят на меня с неприкрытым скепсисом. Наоми ушла куда-то помогать Ханаби и, надеюсь, в ближайшее время не появится.