– Бедный Одди! Он устал нас всех тащить, – тихо говорит она.

Я закрываю глаза, наслаждаясь ее близостью и осязаемостью. Я протягиваю руку и глажу ее по волосам, проводя пальцами от макушки до поясницы.

– Иногда я боюсь, что ты точно так же устанешь нас всех тащить, Джон.

– Я готов отнести тебя хоть на край света.

Наоми поднимает голову, чтобы заглянуть мне в лицо. Все стены рухнули, и я вижу нежность в ее глазах. Она ставит руки по обе стороны от моей головы и целует меня – в губы, в щеки, в лоб – мягко, сладко, снова и снова. Когда Наоми в третий раз возвращается к моим губам, я замечаю, что ее дыхание участилось, сердце бьется часто, а поцелуи перестали быть нежными и осторожными. Она целует меня с жадностью и надеждой, и я отвечаю тем же. Мои руки не двигаются, но губы с жаром прижимаются к ее губам, а язык встречается с ее языком.

На ней потрепанная домотканая ночная рубашка, которую дала ей Ханаби. Я сминаю тонкую ткань и стаскиваю ее с Наоми через голову. Она не отрывает от меня взгляда, а ее влажные податливые губы тут же возвращаются, и я больше не могу лежать неподвижно. Ее руки обвивают меня, ноги переплетаются с моими, и я перекатываюсь, меняясь с ней местами. Наоми вдруг замирает, и я тут же останавливаюсь, перенося свой вес на руки, чтобы не давить на нее. Но она обхватывает меня за бедра и настойчиво тянет к себе. Мы стонем в унисон и медленно-медленно начинаем двигаться. Наши взгляды встретились, тела слились воедино, но непрошеные слезы выступают в уголках ее глаз и стекают на ее кудри.

– Наоми… – шепчу я, сцеловывая соленые капли.

Я медлю, но она еще крепче обвивает меня руками и ногами, прижимая к себе.

– Нет, не останавливайся. Не уходи. Дело не в… Я просто… счастлива. И мне больно от этого.

– Почему? – шепотом спрашиваю я.

Наоми с самого начала не скрывала своего влечения ко мне, и я никогда в ней не сомневался. Я сомневался в судьбе и собственном везении, боялся ее интереса и избегал ее, но Наоми никогда не играла моими чувствами и теперь не играет. Мое удовольствие нарастает, как воды Платта, и волной катится ко мне откуда-то издалека, но я сдерживаюсь, дожидаясь ответной дрожи в ее теле. Она уже на краю, но ее сердце разбивается.

– Мне больно быть счастливой, – выдыхает она.

– Почему? – осторожно и нежно спрашиваю я.

– Потому что они ничего не чувствуют.

– Кто, Наоми? – Я знаю ответ, но это не важно. Ей нужно это сказать.

– Мама, папа, Уоррен. Элси Бингам и ее малыш. Ее муж. Они умерли, а я нет, и это неправильно.

Все, что происходит между нами, кажется мне правильным. Колыбель ее бедер, шелк ее кожи, ее грудь, прижатая к моей, поцелуи. Я не двигаюсь, хотя мое тело отчаянно требует движения, но и не отстраняюсь.

– Я здесь, с тобой, занимаюсь любовью, а они лежат в земле, – произносит она, словно умоляя меня понять ее.

– Я знаю.

– Поэтому мне больно… быть счастливой.

– Да. Мне тоже.

Отрицать это невозможно, а от признания боль в груди ослабевает, и ее лицо немного расслабляется. Она утирает слезы, а я целую ее в лоб. Мы вместе делаем вдох, преодолевая боль, и крепче прижимаемся друг к другу. А потом снова начинаем двигаться.

21. Осень

Джон

НОЧИ СТАНОВЯТСЯ ХОЛОДНЕЕ, и солнце светит иначе. Его лучи падают не вертикально, а под углом, проникая в просветы между горными вершинами и не касаясь тенистых уголков. Свет сделался бледно-золотым, а скоро его и вовсе не станет.