– Вот и мне. Благодарю тебя, Господи, за то, что послал маме видение. Может, ты и мне дашь знак? Чтобы я поняла, как мне быть.

То, как Наоми произносит эти слова, совсем не похоже на молитву, хотя ее взгляд и обращен к небу. Она явно устала. Я пытаюсь подобрать слова утешения, но в голову ничего не приходит.

– Я обнаружил Уэбба спящим в моей палатке. Он не хотел слушать, как ваша мама плачет.

У Наоми начинают дрожать губы и подбородок, и я тут же проклинаю свою глупость. Она опускает взгляд на свое запятнанное платье и делает глубокий вдох, чтобы взять себя в руки, прежде чем снова заговорить.

– Она и плакала-то всего минуту, когда уж очень больно стало. Совсем тихо плакала. Я не знаю человека сильнее нее. Ей даже моя помощь особенно не нужна была. Мама сама знала, что делать, от начала и до конца. Когда родился Уэбб, мне было слишком мало лет – двенадцать, но мама хотя бы рожала в своей постели в присутствии повитухи. Я надеялась, что миссис Колдуэлл придет помочь, но она слегла с хворью. Сейчас столько людей болеет.

– Джо Дугган, один из наемных работников мистера Гастингса, умер сегодня ночью. Вы слышали? – спрашиваю я, хотя мне и тяжело делиться такими новостями. Бедняги не стало почти мгновенно. Еще в полдень он был здоров.

– Это сколько у нас уже смертей?

– Пять.

– Господи!

– Эбботт говорит, завтра выдвигаемся, чтобы убраться подальше от холеры, если это она.

– О нет, – стонет Наоми. – Я так хотела, чтобы мама денек отлежалась.

– Сейчас главное – добраться до чистой воды. Все набирают ее в лужах и у самого берега.

– На ручей ходить тяжело. Грязь засасывает, как трясина. Сегодня вечером Уилл пошел наполнить ведра, а остался без ботинка.

– Знаю.

– Разве от болезни можно убежать? Если у нас уже есть заболевшие, есть ли смысл бежать?

– Больше ничего не остается, – отвечаю я.

Наоми кивает. Судя по ее виду, она сейчас не способна бежать быстрее черепахи. Слово «черепаха» невольно вызывает у меня улыбку.

– Кто-нибудь остался присмотреть за вашей мамой и малышом? – спрашиваю я, надеясь убедить ее пойти поспать. Скоро рассвет, а ей нужно отдохнуть.

– С ней Эбигейл. Малыш пососал молока, как и положено, и теперь они с мамой спят. Он такой милый, просто прелесть. Его будет легко полюбить. Мне кажется… я уже его люблю. – Наоми прижимает пальцы к губам, как будто пытается сдержать подступившие слезы. Справившись с собой, она выпрямляет спину.

– Вам бы тоже поспать. Вы слишком много на себя взвалили.

– Я не хочу спать. Еще рано. Сперва мне нужно придумать имя для брата. Ему нужно имя. Он этого заслуживает. Но я лучше соображаю в движении, так что мне нужно немного пройтись. Составите мне компанию?

Я издаю стон. Мы и так весь день идем, а ей все мало.

– Я не буду просить, чтобы вы снова меня поцеловали, – виновато добавляет она. – Обещаю.

Я протягиваю руку, чтобы помочь ей подняться.

– Пять минут. Мы походим пять минут. Вы устали. И я тоже.

Наоми вздыхает, но кивает, принимая мое условие.

– У вас есть еще какое-нибудь имя, Джон Лоури? – спрашивает она.

Я молчу в нерешительности. Она имеет в виду мое имя на языке пауни?

– Вы просто Джон Лоури? Среднего имени нет? – не сдается Наоми.

Может, виновата темнота и ее жалобный тон, но я вдруг рассказываю ей то, о чем никому и никогда не говорил:

– Мама звала меня Питку Асу.

– Скажите еще раз, – шепотом просит она, и я подчиняюсь.