Я никогда не видела и не слышала таких ветров, какие дуют здесь. Мы собираем фургоны в круг, подпираем колеса кольями и загоняем животных в центр, чтобы они не разбежались, испугавшись урагана. Кольцо повозок вроде бы дает какое-то укрытие, но мне все равно кажется, что нас вот-вот унесет ветром. Мальчишки прячутся под фургоном, а мы с мамой и Ульфом сидим внутри. Из-за воя ветра я хотя бы не слышу, как мама стонет во сне. Ей нехорошо. Она разговаривает во сне, стала бледной и ослабла. Я все время боюсь, как бы она не подхватила холеру, но она лишь улыбается и говорит, чтобы я не тревожилась.

– Я никогда не болею, ты же знаешь, Наоми, – повторяет она, и я понимаю, что этой напускной храбрости я научилась у нее.

Мама стонет, малыш Ульф плачет, и проходит несколько часов, прежде чем ветер стихает и оба успокаиваются, но я все равно не могу уснуть. Незадолго до рассвета я надеваю башмаки и выбираюсь из фургона. Мне срочно нужно помочиться, так что даже ветер меня не пугает, а будить маму, чтобы она сходила со мной, я не хочу. Стоит почти пугающая тишина. Лагерь умиротворенно дремлет, и я крадусь в темноте, ориентируясь по звуку папиного храпа. Я отхожу не так далеко, как мне хотелось бы, но и на таком расстоянии может быть небезопасно. Я поднимаю юбки, перебрасываю их через плечо, сажусь на корточки, чтобы не намочить обувь и исподнее, и наконец освобождаю свой мочевой пузырь.

Ветер разогнал облака, открыв взору чернильную темноту, усыпанную точками звезд. Мне не хочется возвращаться в повозку. Я не отдохнула. Эта усталость догонит меня днем и камнем ляжет на веки, но сейчас уединение придает мне сил. Я распускаю волосы и разбираю пряди пальцами, прежде чем снова заплести и помыть в воде, которую папа принес с реки вчера вечером. Я стараюсь не думать о широких бурых водах Платта. Весенние дожди затопили берега, собрав с них мусор. Вода на вкус ужасна, но если ее вскипятить и смешать с кофе, то пить можно. Эбботт советует бросать в нее немного овсяной крупы. Хлопья опускаются на дно, собирая по пути весь осадок. Это действительно работает, но тратить припасы впустую не хочется. Я утешаю себя тем, что болезнь, которая косит людей, случается, судя по всему, не от грязи.

Я развожу костер и варю кофе, надеясь, что не разбужу никого раньше времени. Я не готова к новому дню, к солнцу и другим людям, поэтому сижу молча, сжимая чашку в руках и медленно дыша, как будто так можно замедлить само время. Поскольку внутри круга стоят животные, костер я развела снаружи, на достаточном расстоянии, чтобы никого не потревожить, но и не очень далеко, чтобы позвать к нему родных, когда они проснутся.

Тихий звук шагов заставляет меня поднять голову и разгоняет невеселые мысли. Из темноты, которая тянется до самого Платта, возникает Джон Лоури с закатанными рукавами и мокрыми волосами. Свет моего костра делает его похожим на мираж, и я неловко встаю, словно все это время ждала именно его. Может, так и есть. Может, я призвала его своими отчаянными мыслями. Прошла всего неделя с тех пор, как он поцеловал меня. С тех пор, как я потребовала поцеловать меня еще раз, как следует поцеловать… А кажется, будто это было тысячу лет назад.

– Хотите кофе? – спрашиваю я и тут же жалею, что вообще дала ему выбор.

Не дожидаясь ответа, я торопливо наполняю свою чашку свежим кофе и протягиваю ему, а себе беру новую.

– Сядьте. Я не опасна, – настаиваю я.

Он закусывает губу, точно хочет возразить, но в итоге послушно опускается на корточки, сжимая жестяную чашку большими ладонями. Мне хочется отставить кофе в сторону и забраться в его объятия. Смерть Эбигейл и рождение Ульфа измотали меня, превратив в пустоглазую тень. Каждый день я механически переставляю ноги, пока все мои силы уходят на то, чтобы не позволить болоту отчаяния засосать всю нашу семью.