Мы делаем гроб из запасных козел и хороним ее в неглубокой ложбинке возле рядка деревьев неподалеку от Литтл-Блю. Джон Лоури помогает папе и Уайатту выкопать могилу, а крест мы сколачиваем из перекладин маминого кресла-качалки. Вряд ли после бесконечной тряски в дороге кто-то из нас когда-нибудь захочет покачаться. Мама поет гимн «Я иду в ту страну, где закончатся бури земные», а методистский пастор по имени Элайас Кларк, путешествующий с нашим караваном, произносит короткую речь о вечном покое на небесах. Но нам покоя нет. Как только самодельный гроб скрывается под слоем земли, мы снова отправляемся в путь.

– Она ведь не хотела никуда ехать. Хотела остаться в Иллинойсе, поближе к матери, – плачет Уоррен. – А я решил, что нам в Иллинойсе ловить нечего. Не послушал ее. А теперь ее больше нет. Я оставил ее лежать в чистом поле совсем одну.

Нам нечем его утешить, а к ночи он сам заболевает той же хворью, что унесла Эбигейл, и мы уже боимся, что он последует за ней. Уайатт погоняет его волов, а Уоррен лежит в повозке, безутешный, терзаемый болью в животе и во всем теле, и скорбит по жене, которая еще вчера штопала ему носки. Я сижу с ним и пытаюсь облегчить боль лекарствами, но они как будто совсем не помогают. Мама рвется сама за ним ухаживать, но я не пускаю. Она еще слишком слаба. Без нее Ульф не выживет. Боюсь, никто из нас не выживет, если умрет мама.

Папа спрашивает, не хотим ли мы повернуть назад. Прошло всего две недели с тех пор, как мы вышли из Сент-Джо, а наша жизнь успела измениться до неузнаваемости. Мы шагаем задом наперед в мире, перевернутом кверху дном. Разговоры о землях и возможностях, которые ждут нас в Орегоне и Калифорнии, стихли под давлением мрачной действительности. Папа говорит, что мы можем отправиться с Джоном Лоури, когда он повернет обратно в Миссури, заплатив ему за то, чтобы он стал нашим проводником. Мое сердце радостно подпрыгивает в груди, но мама качает головой, бросив на меня понимающий взгляд, хотя обращается она ко всем.

– Позади у нас ничего не осталось, Уильям, – говорит мама. – Нам некуда возвращаться. Если повернем обратно… Эбигейл все равно не вернется к жизни. Наше будущее впереди. Наши сыновья доберутся до Калифорнии, и жизнь их будет лучше, чем та, которую мы оставили. Вот увидишь.

Каким-то образом Уоррену удается выжить, но на дорогу от берегов Биг-Блю до Платта у нас уходит восемь дней. Смерть хватает нас за пятки, замедляя движение каравана. Форт-Кирни, стоящий на южном берегу мелкой, но широкой реки, не имеет ни стен, ни укреплений. Это довольно скучный пыльный поселок с загонами для животных, казармами и пушками, которые заставляют индейцев держаться на расстоянии – почтительном, но не слишком большом. Несколько домиков разбросаны вокруг главного здания, и я слышу, как кто-то говорит, что поблизости находится поселение пауни. В тот вечер, когда мы добираемся до форта, в наш лагерь с воем и рыданиями заходит кучка женщин, детей и стариков из племени пауни. Кто-то говорит, что на их деревню напали сиу, увели скот и сожгли часть домов. Мы уже видели такое, когда путешествовали вдоль Миссури из Каунсил-Блафс в Сент-Джо. Индейцев омаха выгнали из собственной деревни. Папа поделился с ними чем мог, и они, причитая и скорбя, поспешили дальше, как будто сиу продолжали гнаться за ними. Я испытала облегчение, когда мы добрались до Сент-Джо, но грязные и окровавленные индейцы омаха по-прежнему стояли у меня перед глазами. Я зарисовала некоторые из этих лиц в блокноте, пытаясь избавиться от них. Я оживила их на бумаге и тут же пожалела, что не дала им просто затеряться на задворках памяти. Я перенесла их страдание на страницы блокнота и теперь не знала, что с ним делать.