Я счастлива.

Так странно испытывать счастье, когда жизнь так тяжела, грязна и утомительна, каждый день похож на войну, а по ночам жесткая лежанка оставляет на моем теле синяки, которых уже не меньше, чем веснушек у меня на щеках. Я никогда не чувствовала такой крайней, всепоглощающей усталости, и все же… Я счастлива. Мама подарила жизнь Ульфу, и все-таки он мой, хотя я не могу этого объяснить. Может, дело в том, что я много забочусь о нем и чувствую себя в ответе за него. Может, это просто продолжение моей любви к маме, которая слишком слаба и измучена, чтобы справляться с ним без моей помощи. Так или иначе, он мой, и, когда я не держу его на руках, мне все время кажется, что чего-то не хватает.

Мальчишки тоже заботятся о нем. Кажется, будто он всегда был нашим братом и с нетерпением ждал своего часа где-то в трансценденции, чтобы стать членом семейства Мэй, и теперь, когда он с нами, мы уже не помним, как жили без него. Он улыбчивый – мама говорит, что я тоже рано начала улыбаться, – такой любопытный и ясноглазый, дергает ножками и шевелит губами, когда мы говорим с ним, как будто пытается нам отвечать. Уэбб часто сидит, наклонившись над его личиком, и ведет с ним длинные односторонние беседы, рассказывая о мулах, лошадях и Калифорнии, а Ульф как будто все впитывает.

И все же, даже будучи милым и хорошим, он никак не желает успокаиваться по ночам. Может, виновата постоянная качка, которая убаюкивает его днем, но, когда приходит время ложиться спать, нам с мамой приходится по очереди гулять с ним, чтобы он не перебудил весь караван.

Иногда по ночам я иду туда, где Джон охраняет животных – он всегда сторожит в первую смену, – и сажусь рядом с ним, позволяя Ульфу капризничать там, где его никто не услышит, а мы тем временем говорим о звездах или о чем-нибудь простом. Джон научил меня некоторым словам на пауни. Он не называет малыша Ульфом, хотя сам придумал это имя. Он зовет его Скиди – на пауни это значит «волк». Волков здесь много. Мы уже замечали следы присутствия бизонов: их лепешки и побелевшие черепа, разбросанные по песчаным склонам; но самые частые гости все равно волки. Они прячутся среди скал и следуют за нами по колее, и маме все время снится, что они утащат Ульфа.

Однажды ночью я засыпаю от усталости, опустившись на траву с Ульфом на руках, а просыпаюсь без него. В первую секунду я не понимаю, где нахожусь и сколько проспала, и не помню, был ли со мной Ульф. Я вскакиваю, замечаю, что у меня на плечах накинуто одеяло Джона, а потом вижу его силуэт на фоне синеватой темноты. Я уже готова закричать, словно очутившись в маминых кошмарах, но потом замечаю очертания головы малыша, прижатой к плечу Джона. Звуки, которые издает Ульф, тонут в мычании коров и ночных шорохах. Джон расхаживает взад-вперед, разговаривая с малышом на непонятном мне языке, показывая на небо и на коров, на луну и на мулов, и меня переполняют восторг и благодарность.

Джон осторожен. Он мало говорит, а отдыхает и того меньше. Может, его немногословность связана с усталостью, которую несут с собой длинные дни и краткий сон. Я не знаю, находит ли он такое же утешение в моем обществе, как я в его, но, по-моему, да. Его присутствие не только успокаивает меня. Я чувствую восхищение, нежность и желание повсюду следовать за ним. Я хочу слышать его мысли. Хочу смотреть на него.

Джон не прикасается ко мне. Не берет за руку и сидит слишком далеко. С того дня в палатке, когда он сказал, что я прекрасна, Джон ничего не говорил о своих чувствах ко мне, и я могу лишь предположить, что эти полные восхищения слова были бредом, вызванным горячкой. Но когда я ищу его общества, он не просит меня уйти, а глубокой ночью, когда весь лагерь затихает, мы разговариваем. И пусть мы не говорим о любви и совместной жизни, я все равно счастлива. Я знаю, неправильно радоваться, пока Уоррен и Эмельда страдают в одиночестве, а мама падает с ног от усталости.