Мы все еще не видели ни одного бизона, хотя слышали рассказы об огромных стадах, покрывающих целые мили и затаптывающих все на своем пути. Но бизонов нет, как и индейцев, которых мы не встречали с самого Форт-Кирни. Уайатт говорит, что больше никогда в жизни не желает видеть никаких индейцев, кроме Чарли, о котором все вспоминают с глубочайшим благоговением. Уэбб всегда благодарит Господа за него, когда семейство Мэй молится перед ужином, как постоянно упоминает и меня в своих молитвах, но мне кажется, что он просто не хочет, чтобы я чувствовал себя лишним, когда я соглашаюсь поужинать с ними, что делаю лишь изредка.

На противоположном берегу Платта виднеется скала Кортхаус-Рок, напоминающая мне о гладиаторах и римских солдатах, живших в мире, столь не похожем на мой. Нужно будет рассказать Дженни, когда смогу снова отправить ей письмо. Она читала мне «Юлия Цезаря». Помню, как меня поразила двуличность сената и неверность друзей – и все это ради власти. Дженни, подняв глаза от книги, тихо произнесла: «Всегда думай, к кому поворачиваешься спиной, Джон Лоури. Люди не слишком-то изменились с тех пор. Почти две тысячи лет прошло, а наши сердца все такие же». Потом она открыла Книгу Притчей и зачитала отрывок, который велела нам с сестрами запомнить наизусть: «Вот что ненавидит Господь: глаза гордые, язык лживый, руки, проливающие кровь невинную, сердце, кующее злые замыслы. Ноги, спешно бегущие ко злу, лжесвидетеля, наговаривающего ложь и сеющего раздор между братьями».

На следующий день мы проходим скалу Чимни-Рок, ее вершина, похожая на печную трубу, упирается в безоблачное небо. А еще через день – утесы Скотта. Все эти названия придумали отважные трапперы и первопроходцы, которые сумели выжить, рассказать о своих приключениях и составить карты для охотников за богатством и переселенцев на Запад. Громады гор проплывают мимо нас один за другим, отмеряя пройденное расстояние и напоминая о том, сколько еще предстоит. Я невольно задумываюсь о том, как звучат их другие имена. Как называют их сиу и пауни? На Древних утесах среди имен, нацарапанных переселенцами, мы видели рисунки, явно нанесенные не белым человеком.

Наоми неинтересно изображать все так, как есть в действительности. Вместо этого она рисует Уэбба, сидящего на самой верхушке Чимни-Рок, Лоуренса Колдуэлла, заключенного внутри скалы Джейл-Рок, будто в темнице, – этот рисунок невольно вызывает у меня смех – и Кортхаус-Рок размером с поганку на ладони у ее матери. Я замечаю, что от этих пейзажей у нее разыгралось воображение и она видит миражи, как молодой индеец, отправившийся искать видение, которое предскажет его судьбу. Наоми, очарованная этой идеей, тут же спрашивает, верю ли я в подобное. Когда я не отвечаю, она рассказывает мне о снах своей матери. Говорит, что та видела, как я хожу по воде в головном уборе из перьев. Я накрываю ее губы рукой и качаю головой. Она тут же замолкает. Я чувствую тепло ее губ ладонью.

– Не приписывай мне того, чего нет на самом деле, Наоми.

Она кивает, и я убираю руку. Ее глаза смотрят на меня в немом вопросе. Я впервые намеренно прикоснулся к ней с тех пор, как Наоми спала рядом со мной в палатке во время моей болезни. Мгновения, которые нам удается украсть, когда лагерь затихает, а она приходит ко мне с братом на руках, похожи на ее рисунки.