Иногда я жалею, что меня не постигла такая же судьба. Не хочу быть еще одним навязчивым кобелем, хотя Наоми меня таким и не считает. Она ничем не поощряет Адама Хайнза, да и остальным мужчинам не уделяет ни внимания, ни времени. Но я не хочу вступать в соревнование. Я не желаю увиваться за ней на потеху целому каравану переселенцев, которым больше нечем заняться, кроме как смотреть на меня, пока я смотрю на нее. И все же я чувствую, что сблизился с ней больше, чем с кем бы то ни было. И я начинаю надеяться.

9. Форт-Ларами

Джон

ЧАЩЕ ВСЕГО ПО ВЕЧЕРАМ Уайатта или еще кого-то из его ровесников – тех, кому не нужно управлять упряжкой, – отправляют вперед, чтобы найти место для ночевки. Сегодня ему снова выпадает жребий, а через полчаса он уже несется обратно верхом на Плуте, как в тот день, когда за ним гнался Собачий Клык и полсотни воинов пауни. Уайатт докладывает, что индейцы – мужчины, женщины и дети вместе с собаками и лошадьми – уже встали лагерем на самом лучшем пастбище перед подъемом к Форт-Джону, также известным как Форт-Ларами, куда мы доберемся завтра.

Переселенцы напуганы многочисленностью племени, и все хотят продолжить путь к форту, опасаясь останавливаться рядом с индейцами. Но месяц сегодня совсем тонкий, ночь будет темной, так что двигаться дальше после заката слишком трудно. До Форт-Джона еще полдня пути, к тому же Эбботт уверяет всех, что индейцы нас не потревожат.

– Это дакота, по-другому сиу, и они привыкли к караванам, проходящим через эти места. Они опасаются нас не меньше, чем мы их, – говорит он.

Похоже, индейцы сами остановились здесь ненадолго или, как и мы, только что прибыли, но они смотрят на нас без особого интереса, когда мы проползаем мимо. Сиу отдыхают от дневной жары в тени своих недостроенных типи. Шесты, которые обычно тащат за собой вьючные лошади, валяются повсюду среди шкур и припасов.

Я никогда не видел столько хороших лошадей. Мне на глаза попадается саврасый конь с песочного цвета шерстью и черной полосой на спине, которая тянется от макушки до кончика хвоста. Его передние ноги тоже черные, одетые словно в темные чулочки, и от этого кажется, будто он гарцует на каждом шагу. Окрасом и статью он напоминает мне Даму, хотя у нее не было такой черной полосы. Уэбб тоже показывает на него, крича мне с козел повозки, на которых он сидит рядом с матерью:

– Посмотри, какой красивый, Джон! Почти как Дама.

Вопреки заверениям Эбботта, дакота ни капли нас не боятся. Мы встаем на ночевку в полумиле от их временного лагеря. Нас разделяет невысокий гребень, однако через час несколько воинов с предводителями приходят к нашим фургонам с лошадьми и шкурами. Индейцы красивы, в меру упитанны и явно не бедствуют, однако все равно требуют угощения. Похоже, им просто нравится видеть встревоженную суету женщин и испуганные взгляды мужчин.

Огромный индеец с золотыми украшениями в длинных волосах и многослойными бусами из ракушек на шее начинает интересоваться Котелком. Я говорю, что не продам его, но воин не отстает, показывает своих пони одного за другим, проводит их мимо меня, показывая свое богатство. Я плохо понимаю его, хотя Эбботт и назначил меня переговорщиком. Пауни и сиу не ладят между собой, поэтому, услышав, что я говорю на пауни, они начинают смеяться. Отактай, мой учитель-полукровка, говорил на смеси сиу с английским, понятной только ему, так что не думаю, что мое знакомство с ним поможет лучше понять воинов дакота.

Один из них выходит вперед, называя себя военным вождем дакота и врагом всех пауни, однако он хорошо говорит на языке последних, как будто жил среди них в детстве. Может, этот воин, как и я, «двуногий», однако упрямо старается доказать, что это не так.