Уилл, прищурившись, рассматривает стрелы, их острые наконечники и оперение, доставая их из колчана по одной, словно меч из ножен.

– Она пошла навестить индейских женщин. И мама тоже. Но мама уже давно вернулась. Она в повозке с Ульфом, – сообщает мне Уилл. – Отнести ей сумку?

Я замираю, ошарашенно уставившись на него.

– Каких таких индейских женщин?

Уилл показывает на дома французских трапперов, стоящие на берегах Платта. Даже издалека видны собаки, дети и женщины, столпившиеся возле домов. У всех трапперов индейские жены. В форте я слышал, как кто-то называл их французскими индейцами, хотя не думаю, что все эти женщины из одного племени.

– Мама говорит, она осталась рисовать. К ней выстроилась целая очередь, – добавляет Уилл. В его голосе не слышится ни капли тревоги.

Я оставляю свои покупки, в том числе подарки для Наоми, в повозке Эбботта и спешу подняться на холм, с трудом сдерживая волнение. Это не мое дело. Я ей не опекун, не муж и не отец. Но я боюсь за нее и мысленно ругаю Уинифред за то, что оставила дочь одну среди незнакомых людей.

Но она не одна. Уайатт сидит рядом с ней возле самого большого дома. Дети-полукровки бегают вокруг, уворачиваясь от собак, которые норовят цапнуть их за пятки. Индейская женщина отгоняет собак и велит детям поиграть в другом месте, после того как кто-то спотыкается о гору вещей рядом с Уайаттом. У меня на глазах скво, закутанная в коричневое покрывало, садится перед Наоми, скрестив ноги и придав лицу серьезное выражение. Наоми вручает ей зеркало, которое я видел в фургоне Уоррена, пока отлеживался после болезни. Женщина окидывает взглядом свое лицо, улыбается и кивает. Мне вдруг приходит в голову, что она, возможно, никогда не видела себя со стороны.

Наоми быстро заканчивает набросок – толпа вокруг растет – и отдает листок женщине в коричневом. Та сравнивает портрет со своим лицом в зеркале, снова кивает и улыбается. В обмен на рисунок, который Наоми частично раскрасила подаренными красками, женщина вручает Наоми одеяло, которое Уайатт кладет в растущую кучу. Наоми склоняет голову и повторяет индейский жест, означающий «хорошо», который она подсмотрела у меня во время переговоров с воинами дакота. Из очереди выходит следующий человек, и история повторяется.

Уайатт замечает меня и весело машет рукой, как будто все это какое-то большое приключение. Я говорю себе, что с ней все в порядке, можно уходить. Даже нужно. Но я не ухожу. Я продолжаю наблюдать, стоя в стороне. Чаще всего Наоми рисует на своей бумаге, хотя некоторые приносят ей лоскуты кожи или щиты вроде тех, что были у воинов дакота. Интересно, дошел ли до них слух о происходящем? До форта точно дошел. В толпе есть женщины из других караванов. Они глазеют и переговариваются между собой. Французский торговец пушниной – судя по всему, владелец дома, перед которым обосновалась Наоми, – тоже успевает попозировать для портрета. Вид у него самый торжественный. Он стоит с ружьем в руках, в енотовой шапке с огромным полосатым хвостом, который свисает между плеч торговца, украшенных бахромой.

Наоми тратит на каждого совсем немного времени, не больше десяти минут. Но все вокруг восхищаются и аплодируют всякий раз, когда она заканчивает рисунок, а счастливые клиенты удаляются, бережно держа в руках свою добычу. Одна индейская женщина в платье с мокрым подолом – должно быть, она только что перешла реку вброд – приводит козу. Наоми на мгновение бледнеет, а женщина, чтобы показать, как хороша коза, сжимает ее вымя и набирает немного молока в жестяную кружку. Она упрямо протягивает ее Наоми. Та передает молоко Уайатту, который тут же все выпивает. Он улыбается, вытирая губы, и хозяйка козы хлопает в ладоши. Наоми говорит ему что-то еще, и оба начинают кивать. Судя по всему, они согласились взять козу. Женщина привязывает ее к колышку и садится перед Наоми позировать для портрета.