– Почему? – Я очень стараюсь не злиться.

– Потому что в конце концов время решает за нас. Оно прорывается сквозь туман в голове, чтобы скормить нам суровую действительность большой ложкой, и тогда у чувств не остается шансов, – с мрачной убежденностью произносит Джон.

– Тогда почему ты здесь? Почему не повернул обратно в Форт-Кирни, раз ты так уверен? Я думала, мы друг друга поняли.

– Я здесь как раз потому, что обдумал все это. Обдумал тебя.

– Обдумал меня? – повторяю я. – Что это значит?

– Это значит, что ты именно та, кто мне нужен. Я не передумаю. Никогда не захочу ничего другого. – Он делает паузу, прежде чем отчетливо произнести следующие слова: – Никого другого. Мне всегда будешь нужна только ты.

Я стою, уставившись на него, ошеломленная и тронутая этим признанием до глубины души.

– Но целовать я тебя больше не буду… Не в ближайшее время. И я не буду притворяться, что ты моя. Я не стану держать тебя за руку и говорить, что люблю. И не пойду к пастору просить нас поженить.

Радость, переполнявшая меня всего несколько минут назад, испаряется, будто ее и не было, так что я даже не могу вспомнить это ощущение.

– Ты совсем меня не знаешь, – шепчу я.

Его глаза вглядываются в мои, но я не могу угадать его мысли.

– Я знаю тебя. И я уверен. Но я хочу, чтобы ты тоже была уверена.

– Я рассказала тебе, что чувствую. – Я проглатываю гнев и разочарование, чтобы не закричать от досады.

Джон кивает:

– Я знаю. В том, что ты чувствуешь, я не сомневаюсь.

– Ты сомневаешься в том, что я думаю, – произношу я без всякого выражения. – Сомневаешься, думаю ли я вообще. Способна ли думать.

– Наоми, – возражает он, – я просто не хочу больше никогда быть обузой. Моя мать не выбирала, рожать ли ей ребенка. Так бывает с большинством женщин. Мой отец… выполнял свой долг. Дженни тоже. Я знаю, что жизнь в конечном итоге сводится именно к этому – к долгу. К ответственности. Все это очень важно. Но я хочу, чтобы ты увидела, какой у тебя есть выбор… И все равно выбрала меня.

– Значит, до самой Калифорнии? Никаких поцелуев. Никаких обещаний. Никакой любви. Только ожидание. Будем ждать, пока ты решишь, что я достаточно хорошо все обдумала. И как долго, по-твоему, я должна думать, Джон? – Мой голос дрожит от гнева, а сердце так раскалилось от ярости, что мне хочется сжать его руками, не то оно разлетится на кусочки, оставив в груди зияющую дыру.

– Так долго, как тебе потребуется.

– Ты глупец, Джон Лоури. Я раз за разом вешаюсь тебе на шею. Постоянно говорю то, что думаю. Я никогда не скрывала от тебя своих мыслей. У меня почти ничего нет. Все платья заношены, обувь истерта. У меня нет ни мужа, ни дома, ни даже собственных кастрюль и сковородок. У меня почти ничего нет, – повторяю я, – но гордость еще осталась. И умолять я не стану.

Джон

Я обидел ее. Я знаю Наоми Мэй – я так и не привык называть ее Наоми Колдуэлл и, наверное, никогда не смогу – всего два месяца. Два самых трудных месяца в моей жизни. Самых худших. Самых лучших. Я чуть не умер, но никогда не чувствовал себя таким живым. Я поделился с ней тем, что не рассказывал никому. Я смеялся. Обычно никто и ничто не может меня рассмешить, но Наоми это под силу.

И я ее обидел. Она притихла. Нет, не просто притихла. Она меня избегает. Ее можно понять. Она говорит мне, что хочет разделить со мной постель, – я отказываю. Говорит, что готова прямо сейчас стать моей женой, несмотря на то, что мы в пути, – я хочу повременить.